— Чем недоволен? Факты на лице…

— Устал, мать. Шибко устал, понимаешь? Но да ничего… Успеем, наговоримся. Как ты-то живешь?

— Как видишь… «А годы летят, наши годы как птицы летят…» — хрипловато пропела она и вздохнула: — Звали нынче на Памир. Большая экспедиция… Не поехала. Барахлит иногда вот здесь… — Она ткнула пальцем в сердце.

Светлая рубашка-кофточка странно деформировала ее возраст, то увеличивая его, то уменьшая.

— А ты здесь надолго?

— Послезавтра назад…

— Как Варвара?

— Ничего… Помаленьку.

— Понятно. В принципе-то я в курсе. Колька рассказывал. Вот уж баламут!.. Черт-те что! Гоняет по свету, как этот… Ты не на этом ли активе был? Я по радио слышала…

— На этом, на этом… — Кряквин встал с кровати и пересел на кресло напротив матери.

— Я тебя нынче во сне видала. Маленьким… Это, говорят, к неприятности.

— Сон в руку, — улыбнулся Кряквин.

— Рассказывай. — Она снова чуть-чуть плеснула в стакан и выпила.

— Не вредно? — Кряквин кивнул на бутылку.

Мать хмыкнула.

— Вот когда до семидесяти дотянешь — поймешь… Он мне валидол заменяет. Так для чего позвал?

— Соскучился…

— Врешь. Варька-то ведь, поди, опять не велела?

— Не велела.

— Я знаю… Мы, бабы, величины постоянные. Что уж втемяшится — колом не вышибешь.

— Не надо об этом, мать. Тебе не все ли равно?

— Да теперь-то… да.

Они замолчали. Задумались.

— Слушай, Алешка, — сказала мать, — а ты не находишь, что мы каждый раз, ну… вот при таких наших встречах… одинаковы?

— Есть что-то вроде… А что?

— Да ничего… Ты начинай, начинай, рассказывай. Вижу же, что не терпится… Изливай душу-то.

Пробно дзинькнул телефон и тут же рассыпал по номеру заливистую, по-междугородному нетерпеливую трель. Кряквин снял трубку.

— Будете говорить с Полярском, — сообщила телефонистка. — Говорите.

— Привет, Алексей Егорович, — донесся до него знакомый голос. — Это Беспятый. Извини, конечно, что мы тебя беспокоим…

— Здорово, Егор. А кто это «мы»?

— Ну… тут компания целая. Я, Скороходов, Гаврилов с сыном и Тучин. Мы до тебя на Верещагина выходили. Думали, он что-нибудь знает, а он говорит — вы на гостиницу «Москва» наваливайтесь. Так что вот так… — Беспятый кашлянул и замялся.

— Говори, Егор, я слушаю тебя, — сказал Кряквин.

— Да нет… Это мы тебя хотели услышать. Выступал?

— Да.

— Ну и как? Жив?

— Приеду — расскажу.

— Речь-то дошла? — допытывался Беспятый.

— Я уже сказал — приеду, расскажу.

— Вот тут Григорий лезет с вопросом — мол, про него говорил?

— Говорил.

— Говорил, говорил, — сказал Беспятый в сторону и через паузу добавил: — А он не верит…

— А ты ему скажи, что вот поснимают нас с работы — тогда и поверит.

— Ну, это ты брось, Алексей Егорович, — забасил Беспятый.

— А-а… Испугался? — улыбнулся Кряквин. — Как у вас там дела?

— Все в норме. Варваре чего передавать?

— Не надо. Я ей сам позвоню.

— Ну, тогда все. Будь здоров.

— Вы тоже. Пока.

Кряквин положил трубку и подошел к окну. Постоял молча. Потом, не оборачиваясь, заговорил:

— Не доволен я, мать, собой… Ужас как недоволен. Вон мужики звонят с комбината, беспокоятся за меня, а мне от этого еще тошнее. Я же за директора сейчас на комбинате…

— Знаю. Колька рассказывал.

— Ну и… горим мы. Синим огнем горим, мать. План-то как на соплях тянем. И что самое интересное, я же знаю почему… Знаю! Вот и рванул сегодня обо всем на активе… А вот пришел сюда, в нумера эти, подумал по дороге и вроде бы понял… действительно, ерунда какая-то! Ведь если бы я своевременно, ну… годика так с три назад заговорил об этом же — во! — это была бы норма! В самый раз! Понимаешь? Короче, сам для себя сочинил я нынче подвиг, тьфу!.. Ты-то, надеюсь, меня поймешь, мать, правильно, а? — Кряквин с надеждой посмотрел на нее.

Она сидела в кресле прямая и какая-то величественная. Взгляд сквозь прищур. Прищур этот очень сейчас походил на кряквинский. Да и во многом обнаруживалась сейчас между сыном и матерью схожесть: в манере говорить — просторечно и грубовато; смотреть — как бы вглядываться; двигаться — свободно и одновременно угловато.

— Но ты не думай, — продолжал Кряквин, — не думай… — Он нервно закурил. — Я не скис. Нет. Я знаю, за одного битого двух небритых дают…

— Какой остроумный… Это надо же! — съязвила мать. — Хотела бы я посмотреть, какой ты там остроумный был… на активе… Уж представляю… поди, как этот… петух на завалинке, закукарекал… А нужно уметь заставлять себя слушать. Уметь!.. Если, конечно, тебе есть чем заставлять себя слушать. Понял? А после драки-то чего руками размахивать? И воздух трясти… вот ведь интересно, сколько же вас, вот таких остроумных, вместо трибун перед матерями да женами выступает, а? Страсть, поди, сколько таких развелось… А почему? Да потому как безопаснее эдак… Слышала я эту формулу гадкую, и не раз причем… Лучшая форма риска — это когда уж совсем без риска…