На лугахъ, благодаря празднику, не было ни души. Они тянулись на цлыя версты, точно всми забытые. Тишь была такая, что ни одна травка не шевелилась. И эта тишь наводила страхъ и уныніе на Ивана Петровича. Онъ закрылъ глаза, чтобы ничего не видть и не слышать и, главное, но думать…

— Баринъ! А баринъ! Вздньте ноги на облучокъ…

Иванъ Петровичъ открылъ глаза.

— Что? Что? — съ испугомъ спросилъ онъ, не совсмъ еще очнувшись отъ дремоты.

— На облучокъ, говорю, ноги… — не оборачиваясь къ нему, проговорилъ ямщикъ. — Сейчасъ бродъ буде, воды-бы не зачерпнуть… Обувку смочите…

Иванъ Петровичъ увидалъ прямо передъ собою крутой спускъ въ рчку; на другомъ берегу такой-же крутой подъемъ и громадное село.

— Ишь, воды то сегодня сколько! Должно, Лихвинскій мельникъ вс вешки поднялъ?

Иванъ Петровичъ не усплъ опомниться, какъ тарантасъ скакнулъ въ воду, крупныя брызги окатили и ямщика, и сдока. Лошади остановились и, стоя по брюхо въ вод, стали жадно тянуть въ себя воду.

— Это Знаменка, что-ли? — спросилъ Иванъ Петровичъ, почувствовавшій себя въ прохлад, на вод, значительно бодре.

— Какой!!. Это Веденево… Село богатйшее… Дворовъ до ста будетъ…

— Богатйшее село, а моста сдлать не могутъ.

— А на что имъ мостъ?

— Какъ на что?! здить.

— Ну-те! — сказалъ ямщикъ такимъ тономъ, точно говорилъ: и такъ хорошо!

— Воображаю, что тутъ весною, въ разливъ…

— Не продешь ни въ жисть, — подтвердилъ ямщикъ…

— Такъ какъ же они длаютъ?

— Кто?

— Да вотъ кому хать-то нужно?

— А куда хать? Не горитъ! А загорлось — кругомъ черезъ Матрешкино позжай… Мси киселя верстъ пятнадцать…

И онъ ядовито засмялся. Посл воды, лошади пошли веселе, и сдокъ и ямщикъ оживились. Дорога скоро вошла въ лсъ и дышать стало свободнй.

— Скоро Знаменка? — ршился спросить Иванъ Петровичъ.

— Какъ изъ лсу выдемъ — такъ земля ихняя и пойдетъ. Ужъ очень съ народомъ бьется баринъ… Слышно, опять вс разбжались отъ него…

— Почему же?

— Кто его знаетъ! Говорятъ, харчъ не хорошъ… Обижаются на его харчъ… Вонъ смотрите, сна-то что погноили!..

И онъ съ сокрушеніемъ покачалъ головой.

Дорога изъ лсу вышла на лугъ, покрытый ровными грядками скошеной, коричневой травы.

— Почему же не убираютъ сно? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Рукъ нтъ… Вс бьются изъ-за этого… Нтъ рукъ… И мы изъ-за этого крестьянство бросили…

И видя, что баринъ, наконецъ, какъ вс господа, не прочь поговорить съ нимъ, онъ повернулся на козлахъ, опустилъ возжи и сказалъ:

— Мы съ бабой бились, бились, такъ и бросили. Она къ становому въ стряпухи пошла, а я вотъ…

И онъ поднялъ руку съ возжами, чтобы показать свою профессію.

— Четверо сыновъ у меня… Одинъ жандаръ, трое на фабрик… Мы со старухой бились, бились одни, да и бросили…

Онъ тяжело вздохнулъ.

— Работниковъ брать пытались… — началъ онъ опять, но безнадежно махнулъ рукою.

— Не пошло? — спросилъ Иванъ Петровичъ, чтобы показать ему свое сочувствіе.

— Народъ нын попорченъ весь… Вс въ Москву бгутъ… Одинъ отвтъ: крестьянство себя не оправдываетъ… А почему? Вёдро, а онъ легъ — потянулся, погода-то и ушла, ждать его не будетъ!..

Онъ горько усмхнулся, встряхнулъ головой и крикнулъ на лошадей:

— Ну, лукавыя!.. Крылья-то развсили…

Но черезъ минуту онъ опять повернулся къ барину и сказалъ:

— Да, батюшка-баринъ, какъ наслдство получать, то вс къ теб бгутъ, а какъ работать — то отъ тебя…

Иванъ Петровичъ понялъ, что онъ говоритъ о своихъ дтяхъ, и сказалъ:

— А ты бы сыновей къ себ позвалъ.

— А то не звалъ? Ни по чемъ не вернутся… Лука пришелъ лтось, пилилъ, пилилъ: скука у васъ!.. хоть бы рамафонъ завели! Я, говоритъ, привыкъ пить чай въ трактир, и чтобы безпремнно Шаляпинъ плъ… Такъ и ушелъ… И мы со старухой ушли… Довольно порабствовали около земли… Заколотились и ушли… Что намъ? Мы — какъ два клыка, двое.

И онъ опять тяжело вздохнулъ.

— Да разв теб въ ямщикахъ лучше? — спросилъ Иванъ Петровичъ.

— Что-жъ теперь будешь длать? Дожить какъ нибудь надо…

Онъ опять безнадежно махнулъ рукой и хлопнулъ возжами по лошадямъ.

Дорога съ луга вошла въ длинную березовую аллею, тарантасъ каждую минуту вваливался въ глубокія колеи и колдобины.

— Это прошпектъ ихній, чортъ бы его побралъ, — сказалъ ямщикъ, едва удерживаясь на облучк.

— Пріхали, что-ли?

— Вонъ усадьба начинается.