Шрифт:
— А, батенька, — услышат он с порога юл ос, каким пользуются одни козлобородые, — uac– то мне и пе хватало...
Бежать бы прочь Толмачеву, а не смог: в промежности у козлобородого появилось такое... Ослиное! Вот что сделала с мерзавцем передовая научная мысль, рожденная в головах двух дилетантов. И так быстро взошла и выросла, будто парниковый вьетнамский огурец! Больше в мыслях Толмачева ничего не успело отложиться, гак стремительно взялся за него обладатель ослиного орудия и упорства. И здесь был нечеловеческий вопль, и санитары с трудом отодрали жаждущего от страждущего. Поткжали Свинько резиновой палкой по голове и конечностям, только после этого Свинько увял и заснул. А орудие — нет. Сичкина вкатила ему хлорат гидрат — ничего. Выждали час, вкололи баклофеп — хоть бы хны! Пациент тряпицей лежит, орудие само по себе стоит, как древко ленинского знамени. Пришлось идти па поклон к Луиевичу.
— Олег Викентьевич, — приступил к уговорам Толмачев, — вы можете не уважать меня как человека, но коллеге должны помочь. — И описал ситуацию.
Луцсвич хохотал, что называется, до упаду.
— Сережа, родной, теперь тебе и мужики, и бабы памятник поставят- из чистого золота, а в глазницы рубины вставят!
— За что рубины? — именно это рассердило Толмачева.
— Камень любвеобильных. Отцу вечной эрекции!
— Перестаньте осмеивать, лучше помогите.
— Бабу дайте ему, — трезво рекомендовал Луцевич.
А говорят, в сумасшедшем доме невесело. В России ж весело? Одним словом, Луцевич озадачил Толмачева. Но где ж ее взять? Сичкина отказалась наотрез, прочие санитарки, как ни постились много лет, халяву отвергали с ужасом. Созвонились с женой. Оказалось, она в разводе с козлоборолым по причине слюнявости того, в открытую называла ею козлом, на боютырские возможности не клюнула. Что дальше? Сичкина подсказала: козлу нужна коза. Ну да. в стране только что с грохотом обвалился рубль, козочки дороже девочек! Козу в сумасшедший дом — это уж слишком...
— Олез Викентьевич. помогите без глупостей, — опять умолял Толмачев Луцевича.
— Клин клином вышибают, дубина вы эдакий, Сергей Алексеевич! Дайте ему любой антидспрессант ноотропно- го действия! — выпалил Луцевич махом и бросил трубку, а Толмачев около получаса изучал по словарю новые термины.
Наконец Свинько вкололи двойную дозу пиразидила по указанию Толмачева. Орудие свяло наконец.
Утром следующего дня Толмачов в глазок разглядывал Свинько. Пациент благодушно взирал перед собой и делал ручкой, как истинный декламатор, хотя вслух ничего не произносил. Шатер из простыни возвышался перед ним в прежних пропорциях, что его не обескураживало: он жил в своем потустороннем мире, а медсестру с санитарами воспринял очень спокойно. Оно и понятно: Диоген даже в бочке Диоген, попади он хоть к любому Толмачеву. Свинько, одним словом, из разряда умственных перешел в разряд умствующих, с царственным жезлом к тому же. Не зря сказано: хреновое дерево в сучок растет. Выросло.
Стоявшему у двери палаты Свинько главврачу охрана в сопровождении ребяг из ФСБ долох<ила о новом пациенте.
«Значит, еще один умствующий, — подумал Толмачев. — Час от часу не легче», — заключил on и отправился в приемный покой.
JIa полпути к приемному покою его остановил приехавший фээебэшник и попросил сначала зайти в кабинет. .
– Сергей Алексеевич, велено этого пациента держать в особой строгости и должной изоляции, — сказал фээс- бэшник. — Персона чрезвычайно опасная для государства. Впрочем, вы вольны делать с ним что хотите. Никакого спроса не будет, — прозрачно ободрил он Толмачева.
— Разберусь, — буркнул Толмачев и вызван Сичкину. — Новому пациенту для начата двойную дозу аминазина, а утром посмотрим, как с ним быть дальше,"
...В приемном покое медленно освобождался от цивильных одежек Судских под присмотром санитара и медсестры.
Корешок женьшеня он умудрился спрягать на теле и пронести с собой в палату.
После октябрьских событий, когда безмозглый президент по наущению бездарных и трусливых советчиков дач команду патить по Белому дому из танков, жизнь повернулась к Вавакину фасадом, как и напророчила гадалка. Еще один счастливчик по жизни. Он потерял только вельможную приставку -оглы, а приобрел гораздо больше. Четырехкомнатную квартиру в Крыл.иском со всей мебелью, хорошенькую «вольвушку» — не большенькую, но хорошенькую, — зато на службу его возила крутая «960-я». Еше он имел спецпаек, дотации за вредность, ежегодные двухмесячные каникулы и еще, сше массу удовольствий в жидком, твердом и газообразном состоянии. Семью он принципиально не вызывал из Анадыря, откуда баллотировался. Зачем в лес дрова таскать? Его жена, диктор тамошнего телевидения — есть и такое, — нужна именно там, а в Москве она потеряется, объяснял ей в немногих письмах Вавакин.
А трое детишек, которых он настрогал в унылые полярные ночи, гордились папой, присылали открытки <»во здравие» и самостоятельно пробивались в заполярной жизни.
Сиживая умиротворенно в своем думском кабинете за чашкой чая или стоя у окна в вечерний час. он глядел вниз, где проститутки честно зарабатывали на жизнь, и раздумывал лад ее сущностью. Что, собственно говоря, надо, чтобы стать счастливым? Ну, не до крайности — а впору? И сам себе Вавакин отвечал: не.надо заниматься проституцией, паю способствовать ее развитию со стороны и зарабатывать на этом. С усмешкой он вспоминал свои потуги в первые годы депутатства, когда он бегал к микрофонам выражать мнение своей фракции или голосовал по наущению главы фракции. Глупые игры, из которых складывается картина об усердии депутатов. Так он осознал, что законов принимается уйма, а толку от них никакого, стало быть, рано или поздно депутатов начнут бить, и очень больно. Только куда податься от кормушки? Уж не в Анадырь ли? Избави Боже... Вот тут-то на жизненном перепутье обратил на него внимание новый спикер, оценил его молчаливость и предложил возглавить группу электронного контроля. Чло это такое, он так и не понимал, но судьбоносность решения проявилась сразу: пока новые дурачки надрывались, усердствуя, Вавакин медленно и спокойно толстел. Сбивались блоки и фракции, вздымались и опалали индивидуа1ьности, а вавакинская жизнь текла без папряга. Геморрой от суеты и усердия ему не грозил.
«От тяжелой праци получил разруху в срани» — так мог похвалиться любой из его прежних сотоварищей. Кто-то вылетел из депутатов и теперь бился за сохранность столичной прописки, кто-то проскочил по списку в новый состав и молил Бога ежедневно о благополучии Думы. Вавакина это не касалось, прежних заелиищиков он обходил стороной и вниманием не жаловал и якшался сугубо с начальством, был доверенным лицом, а эю другие корма, другие сауны и бани, где над изъянами тела и ума не посмеиваются, услуги запоминаются, а просчеты записываются.