Об их разладе скоро узнали в Эбергорде, а наверное, и в усадьбах по соседству. У всех имелось объяснение: Харальд желает взять в жены бывшую невесту брата, Гунхильду дочь Олава, даже пытался похитить, чтобы не допустить ее брака с Хаконом, но она отказалась входить в дом, где уже есть одна хозяйка, а теперь Харальд ждет рождения ребенка, чтобы отослать Хлоду. В разговорах этих содержалось зерно истины: Харальд не хотел ничего предпринимать насчет жены, пока она не родит его долгожданного сына. Ведь даже Гунхильда, у которой не было причин защищать соперницу, которую Хлода пыталась погубить и обвинить, сказала, что именно ребенок Хлоды станет преемником и наследником Харальда. Вернее, устами Гунхильды это сказала сама Невеста Ванов. Харальд не знал, как поступить с наложницей после родов, и даже был рад, что до этого события еще почти полгода. Отослать ее назад к родичам, как обычно поступают в таких случаях, было нельзя: ведь она осталась одна из всей семьи, во владениях Скъёльдунгов со Съялланда теперь сидел Годмунд ярл, назначенный Гормом.

Но прошло какое-то время, и Харальду пришлось изменить свое решение не разговаривать с женой. За ним прислали из Эбергорда: королева заболела! Встревоженный Харальд, прискакав в родительскую усадьбу, нашел мать не столько больной, сколько расстроенной. С трудом держа себя в руках, Тюра рассказала, что с некоторых пор ее стали тревожить зловещие сны. Уже третье подряд полнолуние она видит во сне двух черных старух без лиц, которые сидят по обе стороны от тлеющего сизого огонька и заунывными голосами распевают бессловесную песнь-заклинание. Отчего-то Тюра была уверена, что черные женщины плетут чары на погибель Харальду, ее единственному оставшемуся в живых сыну.

Харальд стиснул зубы, чтобы себя не выдать. Он сразу понял, кто эти черные женщины. Две мертвые колдуньи, мать и дочь, наставница и ученица. Ульфинна и Улла. Одну из них утопили почти двадцать лет назад, вторую уничтожила совсем недавно сама Фрейя – так сказала Гунхильда, и это подтвердил потом Кетиль.

– В ведьминой норе уже давно никто не бывал, – сказал он в тот день по дороге домой. – Это по всему видно: там не разжигали очаг, не приносили никакой еды, не трогали утвари и вещей, не убирали объедков. Сдается мне, ведьма сгинула, и живыми ногами она по земле больше не ходит.

Живыми ногами она больше не ходила, в это Харальд поверил – ведь Хлода не пыталась куда-то пойти или передать кому-то весть. Она тоже знала, что ее помощница мертва. Но что касается встреч на темных тропах мира духов… Здесь Харальд был бессилен проследить за женой и даже не знал, умеет ли она ходить туда! И это женщина, с которой он прожил пять лет!

Он даже, пересилив себя, попытался поговорить с ней, но Хлода молчала. Она только отрицала все обвинения. Нет, она не виделась с ведьмой. Даже не знает, что за ведьма такая. Разве у него есть свидетели? Выведенный из себя Харальд швырнул перед ней на постель найденные украшения, и вот тут Хлода немного оживилась, спросила, у кого их нашли. Оказывается, застежки и ожерелья украли. Почему она не сказала раньше? А она сама не замечала пропажи, ведь в последнее время у нее совсем нет случаев наряжаться! Их нашли в хижине ведьмы? Надо же, значит, кто-то из челяди связался с мерзкой бабой.

Харальд так и ушел, ничего не добившись: Хлода ни в чем не желала признаваться, а подвергать ее испытаниям он не мог как ради здоровья, так и ради чести своего сына и наследника. Нельзя допустить, чтобы про будущего конунга говорили «ведьмин сын»! Ему и так нелегко придется – ведь он сын наложницы, «рабыни конунга», и этого уже никак не изменить. Закон и обычай давал всем сыновьям конунга равные права, если это не оговорено отдельно, и сын Хлоды в любом случае станет старшим у Харальда. Он слишком долго ждал этого сына, чтобы теперь рисковать им и его будущей честью.

Рассказ Тюры о черных женщинах очень встревожил и Харальда, и Горма. Конунг распорядился устроить жертвоприношение, прося богов о защите. Вся округа собралась в святилище, испуганная слухами о болезни королевы, явились все хёвдинги с семьями, кто не ушел в летний поход или уже вернулся. Правда, Тюра сама пришла, нарядная и бодрая, но слухи не утихали. Она теперь часто вспоминала свою покойную родственницу фру Асфрид, снова горько жалела о ее смерти. Ведь Асфрид была такая мудрая женщина, такая сведущая в рунах и тайных силах, она бы наверняка нашла способ избавиться от зловещих снов!

– Я знаю, как нам быть! – сказал однажды Горм конунг. – Мы пригласим Инглингов на осенние пиры. Внучка Асфрид многому у нее научилась и, возможно, даст хороший совет. К тому же нам уже пора помириться с Ингер…

Он вздохнул, ибо скучал по младшей дочери, такой своенравной и любимой. Тюра обрадовалась необычайно: оставшись одна в доме, без дочери, без Гунхильды и Асфрид, к которым успела привыкнуть, даже без Хлоды, которая больше не бывала у родителей мужа, она скучала и тосковала, чувствуя себя слишком одиноко. Но теперь все изменилось, королева повеселела в ожидании дочери; никому не говоря, она надеялась услышать от Ингер радостную весть об ожидании еще одного внука. Приглашение передали с первым же кораблем, что шел мимо на юг Йотланда, королева занялась хлопотами по подготовке к пирам и приему гостей.

Харальд в это время жил больше в Эбергорде, чем у себя дома, наказав, однако, домочадцам по-прежнему не сводить глаз с Хлоды. Впрочем, она и сама уже почти не покидала спального чулана: ее беременность становилась заметна и давалась нелегко. В первые три месяца ее часто тошнило, она похудела, была бледна, слаба, ела очень мало и редко выходила из женского покоя, а то и вовсе целые сутки проводила в спальном чулане, зато очень часто пробиралась к отхожему месту. Потом тошнота почти пошла, зато началась одышка и головокружение. Женщины поговаривали, что беременные, которые так тяжело дышат в это время, и рожают тяжело, зато одышка обещала крупного ребенка. Это походило на правду: и сам Харальд был крупным мужчиной, и у брата его Кнута родился крупный мальчик, который и сейчас, в шестилетнем возрасте, обгонял в росте всех сверстников.