Домой к Стасу я вернулся под вечер, к тому времени он уже пришел с работы и пил пиво, слушая музыку на компьютере. Я спросил, как его дела.

– Отлично, – ответил он, – а у тебя?

Я рассказал ему про облом на филфаке.

– Ну, и не переживай. Восстановишься по специальности, ты ж юрист, тем более, или на следующий год поступишь на первый курс. Возьми лучше пива в холодильнике.

Я заглянул в холодильник. Там стояла пара бутылок пива, лежала кура-гриль и свежие овощи. Я достал одну бутылку и куру.

– А с работой как?

– Был сегодня на трех собеседованиях.

– Что предлагают?

– Работу предлагают.

– И как?

– Не очень.

Мы рассмеялись.

– Знаешь, по-моему, идеальной работы просто не существует в природе. Мне моя работа до кризиса еще более-менее нравилась: деньги, по крайней мере, были, а теперь что-то не очень: и денег мало стали платить, и начальство косо смотреть… Короче, как ни крути, а работа является хорошей только первые месяца три, ну, полгода – максимум. А потом она становится обычной работой. И это уже совсем другая песня. Пойдем – покурим?

– Пойдем.

И мы пошли на балкон, я на ходу открыл бутылку пива. День прошел – и слава богу, так, кажется, говорилось у классика при описании образа жизни Обломовки, служившей литературным эталоном русского поместья девятнадцатого века. В двадцать первом веке эта установка продолжала работать, что свидетельствовало лишь о ее универсальности. Видимо, в ней было заложено нечто большее, чем просто слова. День прошел – и слава богу. Нас ждали новые дни, новые песни и новые пляски в этом неспокойном мире.

Мелкие песчинки духа шумов. Шум гуляет повсюду. Днем и по ночам я слышу шумы, тысячи их отголосков и оттенков. Розовый, Коричневый, Белый. Где-то в глубине темных провалов мироздания плачут низвергнутые боги.

– Эй, человек!

Кто-то шевелится во мгле, силуэт неразличим. Стервятник бытия. Наши камни, пущенные в других, возвращаются к нам, они летят слепо: ударяя в тела, чресла, лица. Публичный дом затравленных паучих.

Я смотрю вверх:

– Звезды, дайте прикурить от своего огня!

Смех. Тысячеглазый, неукротимый, мечущийся. Ах-ха-хах. Это парни из гильдии убийц, я их знаю. Вспарывают брюхо и выпускают кишки. Смерть крушит матрицу планеты.

Посреди города высится Зиккурат. Темные жрецы поют с вершины свои песнопения. Их голоса сливаются в мутный поток, который лентой Мебиуса опутывает город. Где-то играют джаз. Где-то звучит стон испускающей дух жертвы. Это город белого шума, этот город – Белый шум. Я изучаю его реальность.

Изгои. Убийцы, мародеры, беглые каторжники. Люди с ликами чудовищ. Пустота – это радость, ведущая в бесконечную тоску. Песни падших женщин.

– Они вероломны, тебе не кажется?

Чуть приподнята бровь, рассеченная зигзагообразным рубцом. Глаза, налитые кровью.

– Они – соль земли, пуповина Вселенной. Они поют свои хоралы из утробы матери. Ты в курсе.

Все в курсе. Очевидность – это сонм тенистых раздумий. Это люди с крабовыми клешнями вместо ладоней.

– Когда я работал в доке, у нас был парень с татуировкой в виде жука-скарабея, ползающего в женской матке.

Белый шум. Этот город сидит в моей памяти. Я возвращаюсь сюда уже много столетий. Квинтэссенция нашей искореженной и извращенной реальности. Город всех тех, кто вне закона. Табу для сверкающей в лепестках гармонии.

– Всецело.

– Ага.

Так проходят секунды, так умирают минуты, так ветры уносят часы, огонь сжигает года, черный эфир растворяет тысячелетия. Чадо своих детей.

Мы порождаем его, а он порождает нас. Все просто. Хромосомные кастраты вакуумом уничтожают время. Я веду диалог с ним.

– Как думаешь, что происходит в эту самую секунду на другой стороне планеты?

– Дети линчуют отцов.

Я вышел из здания бизнес-центра, где располагался офис компании, в которой я теперь работал, где-то в начале седьмого. Металлическая дверь за мной хлопнула с характерным звуком, словно сказала: до завтра. До завтра – так до завтра. Главное, что понедельник – самый тяжелый по статистике, по всеобщему признанию, да и по моим личным наблюдениям, день – закончился. Рабочий понедельник в смысле. Все его оставшееся время, отделявшее мир от вторника, принадлежало мне и только мне.

Я направился по проспекту в сторону дома – жил я недалеко, минутах в двадцати неспешной ходьбы. Переехал в этот район, как, впрочем, и устроился здесь на работу чуть больше месяца назад.