«Надо же, внутрь на машине пропустили», – по инерции удивился Латышев и так же по инерции стал наблюдать, как Лёсик плавно, словно танцуя на скользком асфальте, движется к моргу.

Когда Лёсик вошел, толпа провожающих раздвинулась, освобождая дорогу, потому что он был хоть и бывшим, но мужем покойной и как бы главным лицом. Заметив Латышева, Лёсик удивился, качнулся в его сторону. Однако Латышев то ли намеренно, то ли случайно отвернулся к запотевшему от людского дыхания окну.

Он стоял особняком, сутулый и худой, похожий на вытянувшегося за лето подростка. Его с беглым любопытством оглядывали. В этом однородном сообществе знакомых друг с другом людей только его никто не знал.

Иногда Латышев поворачивался от окна, и взгляд его недоуменно скользил сначала по выложенным белой керамической плиткой стенам морга, похожим одновременно на стены блока общепита, общественной бани и общественной уборной, потом с тем же недоумением перетекал на жмущихся друг к другу людей и примятое цветами платье из тафты.

Когда он закрывал глаза, картинка исчезала, оставался только праздничный запах, идущий от свежего лапника, разбросанного на полу.

Он ушел, не дожидаясь окончания церемонии. Ветер унялся, небо сделалось мутным, беспросветным. Возле подземного перехода на Латышева опять нестерпимо пахнуло хвоей. Там разгружали машину с елками.