— Два, что ли? — удивился Нартуз.

— Кого два?

— Пастух и пастух. Один и вдруг два раза пастух.

— Не знаю я. Нарт, а ты бери меня еще, а? Сейчас вот прямо. Смотри, я уж горяча снова.

— Погоди. Я думаю.

Женщина еще покрутила задом, тычась в бок Нартуза, и притихла, слушая, как тот кряхтит и бормочет. Поразмыслив, мужчина хлопнул себя рукой по лбу и сел, сгребая ее в охапку и тиская на каждое слово:

— По-нял! Ага! Мы значит, пойдем к тиритам, чтоб они нас, значит, вели. А сами мы значит, тупые быки и без Пастуха нет нам вожатого. Во!

— Ой. Больно!

— Так нравится же? Нра-а-вится… Ну-ка, подымись. Ага, вот так.

Через малое время, отдуваясь, Нартуз шлепнул подружку по крутому заду, спихивая с постели.

— Беги, Мака. Да помни, рот зашей, а то узнают владетели, и первую тебя псам скормят.

Скатываясь с постели, счастливая Мака втиснулась в распахнутый ворот платья, виляя бедрами, натянула его на плечи, стягивая шнурок на груди, захихикала, отчаянно стреляя глазами:

— Ой ли скормят. А коли не скормят, а?

— Тогда я сам тебе кишки выпущу, — ласково ответил Нартуз, садясь и пощипывая густой русый волос на своей мощной груди.

Ротик женщины сложился кружочком, сжался, изгибаясь углами вниз.

— Смеешься да? Дразнишь Маку…

Улыбаясь, Нартуз вытянул толстую руку:

— Поди сюда, красава моя.

Обнял присмиревшую женщину за шею и, стискивая, поцеловал в испуганный глаз.

— Нет, Мака, не дразню. Иди к бабам. И молчи. А ночевать прибегай, еще помучаю, как любишь.

«Кто кому рыба, а кто — рыбак… Найденный черный не будет забран в черные земли. И светлая не отправится следом — рыбой за наживкой, насаженной на крюк темноты. Вам выпала честь, северные братья. Берите обеих женщин. Ваш Горм силен, ум его точен, действия выверены. Вы справитесь. Щедрого меда вашим цветам, толстых пчел. А после расскажете нам, чего достигли».

Жрец-Пастух выдохнул и отнял ладони от рук Ткача и Охотника. Аккуратно сложил руки на коленях и раскрыл водянистые глаза, вперив взгляд в Видящего, что сидел напротив. Что ж, теперь они предоставлены сами себе. И это разумно, ведь после утраты черной сновидицы некому держать нити человеческих страстей. А вне сна черные земли далеки, никто не сумеет вовремя прибыть оттуда ни с вестями, ни с помощью.

«Или помехой наших делам»… Пастух молчал, обдумывая то, что уже случилось и впервые было проговорено в общих мыслях. Помехой… Если бы светлая не была так сильна, не путала бы стройные планы, никакая помощь не нужна была бы из-за огромного океана. Но, умывая холеные руки, дальняя шестерка оставляет за собой право после воспользоваться плодами трудов северян. И право на сожалеющую укоризну, если они не справятся. Да если бы не княгиня, госпожа темных ядов Ахатта давно сгорела бы в погребальном костре, добралась до своего небесного Беслаи и принесла ему в дар сердце, полное отравы. Она была так послушна до поры. Пока не решила кинуться за помощью к сестре. Но что причитать. Узор ткется именно этот и надо плести его, до завершения.

— Мы избраны для великих дел, — Пастух поднял белые ладони. И продолжил будничным голосом:

— Ткач, призовешь кормилицу Теку, отнесете мальчика спящей. Видящий, проследи, как это будет.

— Да мой жрец, мой Пастух, — ответили оба, простирая ладони.

Пастух грузно встал и, не оглядываясь, вышел в проем, откидывая ковер, раскрывшийся узкой алой пастью. Жрецы гуськом выходили следом. Высокий и хмурый Охотник искоса глянул на Ткача и тут же отвел взгляд, чтоб не мелькнула в нем даже крошечная искра взаимного понимания. О том, что Пастух бросает этих двоих — Ткача и Видящего так же, как бросили шестерых заморские братья. Чтоб делали сами, а он мог бы сурово взыскать, если сделанное будет не совершенно.

Ткач знал, почему отводят глаза другие. И не печалился, потому что сам поступил бы так же. Сложив руки на животе, шел сам по себе коридорами, изредка вынимая раскрашенные пальцы из вышитых рукавов и рассеянно касаясь коленопреклоненных мужчин и женщин. Где-то там, сразу уйдя в сторону, отправился готовить Ахатту Видящий невидимое. Так же не посмотрев на Ткача.

В большой пещере ковров было тихо. Усталые мастерицы собирали с каменного пола обрывки цветных нитей, кормили ими толстых пауков, качающихся под потолком на паутинных качелях. К утру те наплетут новой пряжи, самой красивой, для тонкого узора. Другие ворочали мешки, набитые лесным добром — хвоей, шишками, ветками тиса и синюшки, сушеными травами. Все это спрядется, вплетаясь, под веселые и грустные песни.

— Тека, — сказал Ткач.

Умелица повернулась, на глазах старея широким лицом. Вытерла покрасневшие руки о край чистого передника.

— Пойдем, драгоценная Тека. Твой день настал.

Не дожидаясь, когда женщина бухнется на колени, повернулся и пошел, мерно шелестя жестким подолом и слушая торопливые шаги за своей спиной.

Тека шла, держась глазами за уверенную спину и не видя ее, просто следила машинально, чтоб не побежать и не уткнуться в жреца. Торопилась, пылая щеками, полная яркой и боязливой надежды. Она идет спасти сыночека! Только бы не сделал ему плохого ее жрец, ее Ткач. Наконец он позволит отдать мальчика матери. Та, конечно, проснется, какая мать не проснется, почуяв у груди сына! А вдруг не проснется? Как же без Теки будет Кос? Да он-то ладно, его любая утешит, хотя никто не пожарит ему грибов, как любит. А мальчики? Ее маленькие цари. Кто заберет их, если Тека не справится и ее вплетут в узор тайного ковра или опустят в ленивый мед?