— Значит, меня спасал. Ну что ж, пусть так. И благодарю, что напомнил о черном рабе. Ты прав, негоже забывать свою любовь, даже если она в прошлом.

— Хватит пререкаться!

Канария приосанилась, выпячивая большую грудь под черным полотном.

— Я справедлива! Каждый получит, чего хочет. Мужчина выбрал меня, дикарка. Несмотря на всю твою знатность. Он теперь мой! А тебя выкинут из дому. Если посмеешь подойти, хоть на шаг, я затравлю тебя псами.

Она хлопнула и мист, подойдя, рассек кинжалом ремень, освобождая колени и щиколотки Хаидэ. Помог ей встать и подтолкнул к выходу. Канария нежно взяла руку Техути и сжала ее, вонзая ногти в кожу.

— Ты должен быть счастлив, ты получишь все. Но если солжешь мне еще хоть раз, берегись. Перед лицами темной Кварати и мужа ее даю клятву — мои дары обернутся страшными карами.

Они вышли из подземелья в тишину спящего сада, где изредка черными силуэтами виднелись фигуры заснувших гостей. Хаидэ шла меж двух стражников, все еще со связанными руками. А Канария, накинув поверх зловещего одеяния светлый плащ, плыла следом, слушая жаркий шепот Техути и деловито размышляя, куда пристроить красавчика по приезду мужа. Сделаю его приказчиком в полевой деревне, решила. Будет жить в домишке, под присмотром. А я — приезжать за пшеницей и проверять, как готовят к весне зерно и землю. Девок там оставлю пострашнее, прочих продам. И пусть соглядатаи блюдут его верность мне.

Улыбаясь нарисованной картине, кивнула быстро подошедшей няньке, за которой шла с недовольным видом сонная Алкиноя. Бросив руку девочки, нянька упала на плиты, распластываясь ничком.

— Моя госпожа! Нет моей вины! Не наказывай!

— Что случилось? Теопатр?

— Нет, нет. Твое ожерелье, моя госпожа…

Нянька заплакала, дергая себя за волосы.

— Стойте!

Стражники застыли, держа Хаидэ. Канария снова обратилась к няньке.

— Говори!

— Ты велела положить его в шкатулку. И запереть в спальне.

— Да.

— Ты дала мне ключ снова, чтоб я приготовила тебе ложе, моя госпожа…

— Да говори уже!

— Его нет. Нет шкатулки. Там пусто!

Канария нахмурила брови. Пнула ногой рыдающую няньку.

— Старая лошадь! Завтра отправишься в дальнее селение. Как это случилось? Ты положила его в шкатулку и…

— Не-ет! Алкиноя отнесла и заперла двери. Прости моя госпожа, но это правда!

Канария тяжело посмотрела на дочь. Та ответила матери таким же взглядом. И уставилась на Техути. У того по спине вдруг поползли мурашки и он спрятал руку, которой на ходу поглаживал локоть хозяйки.

— Алкиноя… Что ты сделала с ожерельем?

— Ничего я не делала! Я положила.

— И что?

Девочка исподлобья посмотрела на Техути и улыбнулась злорадной улыбкой, тут же снова цепляя на лицо хмурое выражение. Сказала с неохотой, растягивая слова:

— А потом пришел этот. Распорядитель. Он меня обнимал и хотел целовать. Я убежала. Потом вернулась и заперла двери.

Канария молча развернулась к спутнику, махнула рукой стражнику и тот послушно приблизил факел, освещая испуганное лицо и бегающие глаза.

— Ты целовал мою дочь? Говори, обезьяна!

— Я. Нет. Нет, моя госпожа! Девочка ошибается. Она… ей верно приснилось что-то!

— Приснилось? — выкрикнула Алкиноя, и, хватая мать за руку, потащила ее за собой, — пойдем, я покажу.

— За мной, всех, — распорядилась Канария и пошла следом за дочерью, раздувая ноздри крупного носа.

Техути волочился сзади, подталкиваемый в спину стражником. А еще двое вели Хаидэ.

Процессия поднялась по лестнице к покоям, где спал Теренций. Распахивая дверь, Алкиноя втащила мать в спальню и, не обращая внимания на севшую в постели Мератос, указала пальцем на шкатулку в углу.

— Он взял ее и унес! Сюда! Потому что эта женщина. Она, она… Он подарил ей, сказал, на, возьми. И она взяла!

Сонная Мератос, ничего не понимая, хлопала глазами, натягивая покрывало. И вдруг, узнав княгиню, затряслась, прижимая кулаки к подбородку.

Хаидэ выступила вперед, обходя замолчавшую девочку. Глядя на свою бывшую рабыню, спросила, о том, что происходило недавно в темной комнатке, под жаркий шепот Техути:

— Зачем? Мератос, зачем ты сделала это?

— Я! Это не я, госпожа! Это все демоны, демоны. Они попутали мои мысли! Нашептали про зелье. Я не знала, что мальчик умрет. Я думала, он просто спать, поспит просто! Шумел по ночам и… и… не давал мне покоя!

Канария дернула Алкиною к себе, не давая заговорить. Слушала, жадно уставясь на круглое лицо, искривленное истерикой, с выкаченными бессмысленными глазами.