Все чокнулись. На верхней губе Ореста повисла пена. Женщины засмеялись, прикрывая рты ладошками. Исида достала платок и утёрла губы своего мальчика. Как хотелось ей, чтобы они поскорее остались одни! Она уже была не рада, что пригласила своих подруг.

— Не заказать ли нам сакэ? — предложила одна женщина.

При слове «сакэ» Орест встрепенулся и скромно сказал:

— Да!

Ему принесли амадзакэ — сладкое сакэ, как маленькому.

— Интересно, что едят в Северной стране? — спросила одна из женщин.

— Там теперь голод, я видела по телевизору, магазины пустые! У нас такое было только во время войны, мы ели даже кузнечиков.

— Ах, какая беда!

— Он, наверное, не привык к японской пище.

— Что вы, ест всё подряд! Что ни дай, всё съедает!

— И сырую рыбу тоже?

— Да, да!

— Я знаю, у русских есть такое блюдо, называется, кажется, borushichi. Что это такое?

— Это овощной суп с мясом и картошкой.

— Кстати, он обещал приготовить.

— У них едят мясо и хлеб, это так вредно для здоровья. Вот почему они такие толстые! Мясо вредно! Тофу полезно.

— Я читала, что Толстой ел только рис и рыбу.

— Что вы говорите?

— Я ела на корабле русское блюдо — молочный суп с камбалой. Это очень вкусно!

— Ой, русские, говорят, такие алкоголики, они пьют водку всю неделю! Я видела по телевизору очереди за водкой. Японцы выпивают только в пятницу для снятия стресса.

— Они пьют от страданий, а страдают они потому, что у них плохой Бог.

— У них широкая натура, знаете почему? Потому что поля у них широкие. А вот японские поля узенькие, и сердце у японцев узкое.

— Вот именно! Почему же они не отдают Северные территории?

— Орест, русские хотят отдать наши острова?

— Да берите, жалко, что ли! Наши поля поросли травой, рук не хватает обрабатывать. Вот если вдруг ваши острова пойдут на дно океана, то непременно приходите к нам, русские примут вас как родных, ни пяди не пожалеют русской земли.

Не к столу будет сказано, Ореста распирали газы. Его раздувало, как дирижабль. Он обратил внимание на одну физиологическую особенность своего организма. Если раньше, извините, он пукал и газы не были неприятны или даже не ощущались вовсе, то теперь после экзотической пищи его желудок стал вырабатывать отвратительные миазмы, он морщился и быстренько проветривал помещение, отодвинув сёдзи. Как бы не оконфузиться перед дамами!

— Госпожа Исида, он в этом кимоно выглядит настоящим японцем. Он вам как сын! Вы не думали о том, чтобы его усыновить?

— Ну, я бы хотела. Он такой милый!

— О — тян, ты хочешь иметь японскую маму?

— Да, я хочу иметь японскую маму!

— Посмотрите, он как peto.

— Ха — ха — ха! Любимая собачка. Орест, пойдём делать пи — пи!

Орест улыбнулся, тявкнул. Женщины развеселились, захлопали в ладоши.

— Peto, peto!

— Нет, нет, он паперо, паперо!

Орест улыбался — не самодовольно, а любезно. «Пусть как хотят, так и называют»

— У него голова как компьютер! — хвасталась Исида.

— А давайте играть в хякунин — иссю!

— В какие игры играют в твоей стране?

— В домино, в лото, в карты.

Позвали хозяина. Он убрал со стола, принёс коробочку с картами хякунин — иссю. Смысл этой игры заключался в том, чтобы по первой строке стихотворения отгадать четыре других. Кто больше насобирает карточек со стихами, тот и выиграл. Ореста пучило, в его животе урчало.

— Щенок где-то скулит?

— Это у меня в животе урчит.

Женщины рассмеялись шутке:

— Ха — ха — ха! Орест проглотил щенка!

Орест набрал карточек больше других. Он выиграл при помощи Исиды, которая играла сразу за двоих.

— Он везучий!

Вдосталь повеселившись и посмеявшись над Орестом, женщины разошлись по своим комнатам. На следующий день все собрались идти в знаменитый центр офуро, где традиционно мужчины и женщины принимают совместные ванны. Мальчик всем понравился, все хотели его пощупать, потискать, потрогать; подсчитывали в уме, сколько же тратится на него денег; рассуждали о том, каковы перспективы усыновления. Орест купался во внимании. Марико не пропускала ни одного его слова, особенно её порадовали слова о доброте японской мамы, о том, что ему никогда не хватало материнской заботы, что только сейчас он понял, что счастье возможно, когда есть такие люди, как госпожа Исида. При этом он поцеловал её в щеку. Женщины хлопали в ладоши, чуть — чуть завидовали. Они тоже были бы не против объятий такого мальчика.

Несмотря на то, что полдня они прошагали под проливным дождём, прогулка длиною в десяток километров удалась на славу. Усталость давала о себе знать. На их пути встретились храмы, кипарисовые рощи, рисовые поля, бывший военный аэродром, где теперь хозяином прогуливался чёрный ворон, выхаживая зеленые побеги риса, прорастающего прямо в облаках; катакомбы в горах, в которых когда-то прятались люди от американских бомбардировок. В храме Плывущего Облака, расположенного на склоне горы среди вековых сосен, видавших и знаменитого поэта, и его спутника, и его низкорослую лошадь, Исида молила богов о самой малости: чтобы её любовь не была отвергнута. Её душа долгое время пребывала в забвении, истосковалась по ласке, просила внимания к себе и заботы. «Душа — она всегда птенец, птенчик, выпавший из гнезда; она никогда не вырастет, никогда не будет взрослой, никогда не состарится, сколько бы тебе лет ни было. И нет у неё ни жилища, ни пристанища. Кто бы взял её к себе, кто бы приютил, кто бы отогрел? Нашёлся бы такой сосуд, пусть даже с трещинами или с отбитым горлышком и ручками. Имя ему — сердце! Я же ничего не прошу, я только говорю: «Возьми!»