Орест отложил дневник, его пальцы закоченели, ручка перестала писать. На часах было около семи. В эту рань его разбудил проникающий снаружи отвратительный запах какой-то кухни. Босиком, путаясь в рукавах и штанинах пижамы, он спустился в туалет и быстро вернулся. Взглянув на спящего Ямамото, юркнул под одеяло.

Едва сомкнулись веки, он задремал и увидел чудовищный сон. Его бросило в холодный пот, он онемел, как статуя, не в силах пошевелить ни единым членом. Юкио Мисима сидел голый на корточках, на его бёдрах был широкий белый пояс; за поясом в ножнах — меч; его правая рука держала меч за рукоятку. Орест стоял двух шагах от него. Кажется, ужас остановил течение времени: еще мгновение — и он одним махом отсечет его набухающий кровью, как янычар, фаллос.

— Ах, вы ещё спите, два полуночника! Я поднимаюсь.

Орест не различил в её голосе ни упрёка, ни укоризны.

— Хорошо, — просипел он, прищурив один глаз.

Исида говорила с ним по домофону. Тотчас хлопнула дверь, послышался мелкий топот по лестнице, шорох отъезжающей перегородки.

— Вставайте, вставайте! — раздался повелительный голос.

Над лицом Ореста, всё ещё пребывающего в липкой паутине сновидения, склонилось лицо его госпожи. Его зябкие слипшиеся губы с кислым привкусом выпитого вчера алкоголя отпустили зыбкий протяжный зевок:

— O, my darling miss Uhr, — прошептали его слипшиеся губы.

Нет, эти слова пронеслись в его сознании, а вместо них с губ, обнажив щербинку, слетело утреннее приветствие.

— Я принесла вам завтрак, быстренько поднимайтесь! — прозвучал её голос откуда-то издали, будто из погреба.

Из-под одеяла вынырнула голова Ямамото. На ней не был примят ни один волосок. Глухой хлопок дверью, похожий на выстрел. Тишина обмякла, упала замертво. Наконец, они кое-как проснулись, приняли душ, обменялись несколькими фразами. На столе стыл завтрак. Они ели рис и мясо из фаянсовых чашечек, дурачились, кормили друг друга, орудуя тонкими лакированными палочками. После завтрака Орест и Ямамото попрощались, обменявшись телефонами.

День выдался солнечным, над городом плыл голубой дирижабль, отбрасывая тень на небоскрёбы. Воскресные дни были посвящены знакомству с офисом мадам Исиды, затем с городом. В глазах Ореста мельтешили лица. На углу какой-то улицы (на выходе из книжной лавки, где Орест листал альбомы) к нему подбежала стайка школьниц с разноцветными рюкзачками и, оттеснив его спутницу на край тротуара, окружила его плотным кольцом. Девушки, стыдливо хихикая, протягивали блокноты и ручки. «О, тут бы засмущалась даже цирковая лошадь!» — насмешливо подумал Орест.

— Sign, sign! — чирикали они наперебой, как воробышки.

Орест направо и налево раздавал автографы, ощущая себя воришкой, укравшим славу неизвестной «звезды». В сторонке бочком стояла Исида; она молча наблюдала, прищурив глаза и поджав губы так, что образовались морщинки. Под мышкой она крепко держала дамскую сумочку. Расправившись с поклонницами, Орест поймал её ревнивый пристальный взгляд, улыбнулся ей, пожал плечами.

— Ах, как тебя все любят! Невероятно! Что они хотели? — восклицала она, вцепившись в него руками.

— Не знаю, они с кем-то перепутали меня, с каким-то артистом, видимо…

Вспомнив, как он очаровал двух соотечественниц на прощальном банкете на корабле, она поинтересовалась, есть ли у него девушка в России. Орест простодушно ответил, что теперь у него не осталось ни одной.

— Ах, вот как! — радостно изумилась Исида.

Её обуяла щедрость, сердце распахнулось настежь, захлопали ставни, ворвался сквозняк. Если бы он сейчас попросил, она купила бы ему хоть что!

Пробираясь через толпы людей и торговые ряды по дороге в сад Уэно, куда они направились, чтобы посетить музей современного искусства, Орест задержался у прилавка уличного торговца кустарными украшениями.

— Я хочу кожаную тесёмку на шею, — по — детски произнёс Орест.

— Ах, этот ошейник? — переспросила Исида, указывая на широкий нашейный поясок с железными клёпками.

Торговец, молодой парень с длинными распущенными волосами, стал оживлённо рассказывать о своих безделушках. При этом его пальцы, унизанные серебряными кольцами с изображением пиктограмм и виньеток в египетском стиле, танцевали какой-то балет.

— Нет, не этот, а узенький, — запротестовал Орест.

Они вошли в музей. В небесно — морской перспективе зеркальной стены билетной кассы напротив здания музея современного искусства медленно уменьшались две фигуры — мужская и женская. Ещё один шаг, ещё одно мгновение — и они сами, не ведая того, окажутся в зазеркалье, по ту сторону жизни, в великолепном склепе пластических произведений. Их обняла прохлада и сумрак.

— Эти постаменты напоминают императорские гробницы, — сказал по — английски кто-то из посетителей.

Орест восхищался Роденом, Исида любовалась Орестом.

— Он настоящий властелин превращений! — шептал он по — русски, ни к кому не обращаясь.

— Что, что? — переспрашивала Исида.

Она бывала здесь и раньше, правда давно, но эти скульптуры стали оживать в её глазах только в присутствии Ореста. Исида поддалась его юношескому восторгу.

Он мысленно рисовал линии и светотени, исчезающие в камне, в форме то кариатиды, то Евы, то Адели. Они шли по залам от одной фигуры к другой, пока им не преградили путь.