Постель была местом для отдыха, а не любовных игрищ. Он утомил её.

— Я приехала сюда отдыхать! — возмутилась она.

На Рейнеке он стал мысленно прощаться с ней, поэтому был необыкновенным, чудным, восхитительным — как никогда. Орест еще не нашёл формы прощания с ней. Если хочешь уйти от любовницы, найди ей любовника. Он продолжал её любить с озорством, и сейчас, будучи измазанным сметаной, он срывал с неё платье, словно обрывал лепестки с китайской розы.

Марго шептала:

— Здесь кто-то есть, кто-то есть, тише!

Окно на кухне выходило во внутренний двор, были видны край моря и флигель. Ей показалось, что во флигеле кто-то выглянул в окно, дёрнулась занавеска, что кто-то хлопнул дверью. Её страх и опасность ещё больше возбуждали Ореста. Его секс был шумным, разрушительным и стремительным. Вот на пол упал туесок и покатился под стол, рассыпая соль…

Орест не любил чистописания, и, развивая эту метафору, можно сказать, что секс для него был чем-то вроде письма, формы творчества. Он писал грязно, его почерк можно было бы сравнить с пушкинскими черновиками, его грубыми откровениями в письмах о любовных похождениях…

Владик отстукивал что-то на печатной машинке. Валентин отдыхал, крутил радиоприёмник в поисках мелодии.

— Какой длинный день! Ты не хочешь перекусить кое — чего из Машиных кулинарий, а? — спросил он.

— Хочу, только вот поставлю точку в своём «интимном дневнике», и пойдём. А как насчёт вина? У нас есть в закромах, — сказал Владик, не поворачивая головы.

— Нет, для того, чтобы писать дневники, нужно иметь темперамент бухгалтера, — сказал Валентин. — Интересно, что можно написать о сегодняшнем дне: «день провели на море»? И всё! Ну, ходили, ну купались, ну загорали, и больше ничего. А я есть в твоём дневнике?

Валентин нашёл мелодию, положил приёмник, повернулся на левый бок, подпёр голову рукой. Владик повернулся к нему:

— Конечно, через каждое слово! Только ты и заполняешь мои страницы. Я тебя изучаю, как орнитолог! — со смехом сказал Владик. — Я представил, что я высадился на чужую землю, и мне всё вдруг стало интересно. Вот об этом и пишу, открываю вселенную. Представь себя клоуном, и мир станет смешным. Можно целый день просидеть на берегу моря, не сходя с места, и никогда не будет скучно. Одним усилием твоей воли будут двигаться волны…

— И какая же я у тебя птица?

— Имени этой птицы уже никто не помнит, но кто вспомнит, тот обретёт вечную жизнь. Она живёт в двойном гнезде и питается сердцами юношей, которые еще не знают срама.

— Не слышал о такой. Эта птица живёт в стае или сама по себе?

— О, это редкая птица, говорят, что она вещая. Иногда её тень пролетает над каждым, но редко кто видит её. Тень этой птицы летает сама по себе.

— Я слишком тёмен для твоих метафор.

— Это не ты тёмен, а тот, кто скрывается.

— И кто же?

— Тот, чьё слово истинно и верно.

— А, тогда ясно.

— Ясно то, что нам не грозят её острый клюв и когти.

— Почему же?

— Не знаю, как твоё, но моё сердце осквернено стыдом.

— Моё — тоже, — вздохнул Валентин.

— Тот, кто сохранит свою плоть и своё имя, будет жить со своим двойником.

— Я понял! Мы живём ради того, чтобы воссоединиться с ним!

— Да, с ним, с двойником.

Валентин выразительно посмотрел на Владика. Крылья его слегка опалённых солнцем ноздрей прядали, словно он принюхивался. Валентин тоже невольно втянул воздух, как бы прочищая нос:

— Ты жутко интересный тип, и собеседник забавный, — сказал он, взяв Владика за подбородок пальцами. — В твоих глазах можно запросто утонуть. Так нырнёшь и не вынырнешь однажды. Кстати, сейчас они темней, чем днём.

— О чём это ты?

— О том, что не скучно с тобой, что за весь день я не вспомнил о Тамаре. Кстати, завтра подъедет. С ней тоже не соскучишься…

— Что ты хочешь, артистка, как-никак! Ты знаешь, что означает этот жест? Владик тоже взял Валентина за подбородок и посмотрел в его темно — зеленые глаза с красными прожилками. «Словно подёрнутые болотной тиной», — подумал он.

— Что же?

— Это любовный жест у греков. Когда мужчина признаётся в любви, он берёт эфеба за подбородок.

— Вот так! И кто же из нас эфеб?

Они рассмеялись.

— Ой — ля — ля! — как говорит Тамара Ефимовна, — сказал Валентин.

— Ну так что, мы идём за вином?

— Вино развязывает языки.

Они поднялись и вышли наружу. Вечернее солнце разливало оливковый свет, каталось в облаках, как сыр в масле. Прибежала пропавшая собака — сенбернар по кличке Флобер. Он повилял хвостом, потрусил следом.