От работы над частицами он устранился полностью, только интересовался новыми результатами. Интенсивно работал над своим, используя весь ранее отпущенный ему фонд машинного времени суперкомпьютера, производившего перебор данных и сложнейшие расчеты. С их помощью он надеялся наткнуться на что-то, что поможет ему.

Но как когда-то, постепенно начал понимать, что из этого ничего не выйдет. Дело уже не в математических трудностях. Нужно понять какие-то фундаментальные вещи. Но какие?

Когда впервые мелькнула мысль о каких-то высших структурах, которым необходимо приписать константы, подобные скорости света, но не одну, а несколько, он сразу постарался отбросить ее как очевидно нелепую. Ведь тогда также необходимо допустить совместное существование сразу нескольких различных пространств, к тому же не четырех-, а многомерных, с разными геометриями и временем. Плюс к этому сложная кривизна, неоднородность пространств и очень зыбкое представление о непрерывности и бесконечности. Чушь, абсурд!

Но перебирая один за одним приходящие в голову варианты, он снова остановился на этой гипотезе, решив проверить и ее. Просто так, будучи уверен в ее ошибочности. Но не сумел обнаружить в ней внутреннюю противоречивость. Несмотря на безумие принципа, стройные математические зависимости давали весьма убедительные результаты. Некоторые расхождения с данными экспериментов легко объяснялись их нахождением в пределах вероятных ошибок.

Значит, она правильно отражает действительность? Нет, тысячу раз — нет!!! Все восставало в нем. Чтобы принять эту гипотезу, надо переломать все. Все взгляды, все представления. Нет — и еще раз нет!!!

Как загнанный кружась по бесконечному кругу, снова и снова пытался он найти выход в другом варианте, другом объяснении. Лихорадочно думал и искал. И ничего не получалось.

Почти перестал спать. Переутомлен был неимоверно. С огромным трудом скрывал свое состояние во время регулярных врачебных осмотров. Все начало раздражать и угнетать его, еда внушала отвращение; едва удавалось сосредоточиться, кружилась голова и стало трудно дышать. Он потерял веру в себя, жизнь и все окружающее казались бессмысленными и отвратительными. Откуда-то появились безотчетный страх и необъяснимое чувство вины за все.

Чтобы не оставаться одному по ночам, последнее время вызывал к себе с вечера гурию. Одну и ту же. И отпускал ее лишь утром, когда совсем рассветало. Несколько дней назад он, разбив аквариум, сделал попытку покончить с собой с помощью осколка стекла. Помешала гурия, которая, вернувшись от него, сообщила об этом. Так он очутился здесь.

…Рассказывал он сбивчиво, сумбурно, перескакивая и повторяясь. О попытке самоубийства говорил совсем кратко, нехотя, но полная безнадежность его взгляда внушала опасение, что он еще не расстался с этой мыслью.

— Не исключено, что твоя гипотеза верна, отец.

— А-а! Этого не может быть. Просто я сошел с ума, потому и додумался до такого.

— Но теории относительности тоже вначале казались безумными.

— Эйнштейн не был болен: он не сходил с ума.

— А я читал, что ему пришлось лечиться от сильной депрессии. Источник, правда, не абсолютно достоверен — но поверить можно. Это расплата за перенапряжение при попытке перехода за уровень своего времени. И в его, и в твоем случае.

— Сравнивать меня с Эйнштейном!

— Именно! Ты веришь мне?

— Тебе — да. Ты очень много знаешь.

— Тогда послушай. Мне кажется, что она верна.

— Нет!!! Нет!!! — закричал Дан, тряся кулаками. Тотчас же вбежал медик-студент:

— Уходи, пожалуйста. Быстрее!

Лал ушел, полный противоречивых чувств. Он был невероятно расстроен состоянием Дана. И одновременно радостно возбужден: потрясающая гипотеза Дана — Лалу действительно казалось, что она должна быть верна, хотя Дан сам и не хочет, вернее, не может еще признать это. Лал не был физиком, но вполне понял то, о чем говорил Дан: современный историк должен был знать очень и очень многое, и Лал, пожалуй как никто, благодаря невероятной памяти и способности быстро схватывать главное, обладал этим качеством. И, кроме того: кто ждет и надеется, тот раньше других начинает верить.

Если все правильно, трудно переоценить открытие Дана. По калибру оно не уступит крупнейшим открытиям предыдущей эпохи — это будет настоящий переворот в физике. Значит…

Значит, это будет знаменовать конец нынешней эпохи — эпохи без крупных научных открытий, эпохи безверия и уныния. Эпохи кризиса, выход из которого является всеобщей целью. И тогда многое может измениться. Открытие Дана — то, что может стать струей, которая понесет к берегу.

Неполноценные! Ничего не изменилось во взглядах Лала за время его отсутствия на Земле. И там он видел неполноценных — тех, на которых проводят опыты: других там нет совершенно. Работы было меньше, чем на Земле, времени хватало, — имелась полная возможность все снова подробно обдумать. И он вернулся, твердо убежденный в правоте своих взглядов на современное социальное устройство.

Гипотеза Дана — как вспышка во мраке. Надо верить, что она не погаснет. Надо, ой как надо, чтобы Дан смог выздороветь! И как можно скорей.

…На следующий день Дан сам попросил врача вызвать Лала. Первым его вопросом было:

— Ты рассказал кому-нибудь об этой проклятой гипотезе?

Лал удивленно глянул на него:

— Нет, конечно: ты же не давал мне разрешения.

— Ну, хорошо. Никому не говори. А еще лучше — вообще о ней забудь.

— Нет. Я знаю: ты скоро выздоровеешь — и ты опять вернешься к ней.