С другой стороны, сами понимаете, зависть – болезнь не тела, а души, поэтому медицина тут бессильна. Не будешь же завидущего сажать в психушку – нет такой болезни по реестру патологий! А уж какие хитроумные врачи в этом городе водились! Да и водятся! Такие врачи, что будь эта бацилла видна в микроскопе, так от неё остались бы рожки да ножки!

Да и чёрной завистью я назвал это чувство только по причине его силы. Поразительно, но некоторые так ему поддавались, что теряли сон и даже болели. В остальном же это была, вполне можно так сказать, благородная страсть! Более того – она питала и способствовала прорастанию в мужчинах творческих задатков! И-таки воспитала! К вашему сведению, из этого города творцов вышло на порядок больше, чем из какой-нибудь столицы (где и Сенек живёт в десять раз больше).

Вы теперь скажете – ну, и что же это за страсть? Вы даже скажете – ну, и что же это за мужчины? Ведь каждый Сенька знает, что всякое творчество приводит только к бедности! Так есть ли у них жёны? Какая женщина, если она живёт недалеко от Сорочинцив, выйдет замуж за творца? Ей же и платье к лету надо, и шляпка соломенная китайская, и духи хотя бы с Ташкентской парфюмерной фабрики, а у творца в кармане (опять же фольклор!) – вошь на аркане, только на солому для той шляпки! И тут будет ваша правда и неправда.

Правда ваша будет в том, что женщины – они везде женщины, и про них вы всё правильно рассуждаете, а неправда – в том, что творческая страсть здешних мужчин – совсем особого рода и на их доходах никак не отражается. Почти. Поэтому женщины нормально их любят и детей рожают даже немного чаще, чем везде. Однако следует оговориться, что описываемая, намертво засевшая в мозги думка не обошла и женщин. Просто у них намного меньше времени на пустяки. Но никто не знает, чей творческий результат выше. Оценка же результата безусловна и всем понятна, так как если не все были в этом деле чемпионами, то уж судьёй высшей категории считал себя каждый. И даже если муж выдавал что-нибудь подходящее с подачи жены, то именно он ходил в именинниках, и не один день, как то положено имениннику, а до тех пор, пока не докатывалось до них чьё-то совсем уж убойное творение. Одобрение или хула творения выражается обычно при его обнародовании немедленно, примерно, такими словами: «Ну-у-у!», «Ну, дал!», «О! Класс!», «Давно такого не слышал!» или «Слабовато…», «Детский лепет…», «Старо…», а также в обоих случаях с применением неформальной лексики, что бывает чаще.

Догадались? Ну, конечно! Страсть называется – сочинение анекдотов, а место, или правильнее, «Мiсто» – это город Одесса. Для кого Одесса-мама, а для всех честных горожан – прекрасная Родина. И если мы все, которые живём на необъятных просторах славянских земель вокруг Одессы, любим это двойное удовольствие – послушать новенькие анекдоты и тут же передать дальше, то люди этого города их для нас сочиняют!

Только не путайте этих людей с писателями, которых в Одессе всегда было много. Их здесь жалеют, относятся к ним снисходительно. Всем понятно, что они из себя вон лезут, горы бумаги изводят, но алмазного зерна – анекдота с острыми гранями – в тех горах с бульдозером не отроешь. Но надеются, пишут. Хотя умные люди знают, что настоящий анекдот, как поэзия – он от бога! И не суются, если нет над ними шелеста крыл. Возьмите Пушкина, Александра Сергеича – был он здесь. Вы его знаете – остроумный человек. Но и ума хватило – не стал и стараться. Может быть, и пытался, однако без благословения… увы! Поэмы пиши – это твоё, а в Одессе веди себя скромно.

Для завершения темы надо вспомнить и великих исполнителей, одесских, так сказать, Карузо. Они не все жили в Одессе, но все – евреи, что позволяет считать их одесситами. К сожалению, на гениев пришёлся демографический провал – вымирают. Из оставшихся мы все любим Романа Карцева и Михаила Жванецкого. Им сейчас, не по их вине, очень трудно приходится – у них исчезает аудитория. Совсем недавно на их концертах от смеха умирала Россия. Да что Россия – весь Союз! Впрочем, Россия-то умирала, а на остальных территориях опять же умирали только русские и евреи. Почему – сами знаете. Не было этого единства – если бы все нации одинаково держались за животы от смеха, то и Союз бы не распался. Но это другая тема, со смаком обсасываемая всеми, кому не лень. Хотя кто виноват – бо-о-ольшой вопрос!

Одесса в те годы только начиналась. Через двадцать-тридцать лет Союз узнал, что такое одесский юмор, на котором заварилась и одесская сатира. Потом «советские люди» (то есть люди, выросшие при советской власти) всякий эстрадный юмор принимали за одесский, и ошибались лишь наполовину. Просто не все юмористы были из Одессы. Трудно было представить, что еврей на эстраде и вдруг не из Одессы. Какой может быть юмор, если он не из Одессы? Что? Из Ленинграда? А почему же он Райкин? Вы же знаете, что все Райки-блондинки – это еврейки с Пересыпи, а Райки-брунетки – с Молдаванки. И что Пересыпь и Молдаванка постоянно находятся в Одессе.

То, что для нас одесская хохма, в Одессе просто образ речи. Когда я, в портовой столовке, потряхивая рублём, стоял вторым и последним в очереди к кассе, чтобы расплатиться за рыбный суп и биточки с пшеном, а первым у кассы был Костя-капитан, и я стоял уже несколько минут, потому что Костя вёл интересную беседу с роскошной кассиршей с Молдаванки, мне повезло. Брунетка с профилем античной королевы повернула ко мне свой не менее античный фас и произнесла с лёгким изменением децибел и тембра: – Ну шо вы мне показываете ваш рубель? Вы шо, завтра вже совсем не будете у нас кушать? Завтра и уплатите. Берите ваши биточки и кушайте на здоровье! Я же занята!

Или ещё случай. Когда я писал в Одессе диплом, ко мне в общежитие приходил молодой одессит-еврей – я помогал ему делать чертежи. Однажды мы вместе поехали в училище (Высшую Мореходку) на трамвае. (Мой Мерс был на профилактике). Вошли на заднюю площадку. Он достал монеты и сказал мне, что пройдёт за билетами. Это услышали ближайшие, ещё не обилеченные, но уже сидящие пассажирки, и, протягивая свои пятаки, просили его, пока он продвигался вперёд, взять им билеты. Его улыбчивая готовность помочь ближним и – Ах, таким красавицам! – это все читали на его молодом еврейском лице, просто заставляла (надо и не надо) обращаться к нему. Он принял у пяти-шести женщин деньги, подошёл к кондукторше, стоя к публике спиной, купил у неё билеты и вышел через переднюю дверь на подоспевшей как раз остановке. Те, кто ждал его обратно, не сразу поняли, что произошло, и куда исчез молодой и любезный человек. Когда поняли, то в вагоне мгновенно возник одесский базар. Сначала моего знакомого клеймили почти как убийцу, но удивительно быстро люди перешли к весёлому изумлению и потом к хохоту!