– Анна Семеновна, я бы хотел получить телефоны и адреса коллег вашей дочери.

– Они в Валиной телефонной книжке. Я сейчас!

Хозяйка квартиры удалилась. В ее отсутствие Иван получил возможность рассмотреть комнату. Обычное жилище, принадлежащее одиноким женщинам – чистое, уютное, обставленное с любовью. Большой портрет Валентины привлек его внимание. Раньше майор его не заметил, так как все время сидел к нему спиной. Теперь же он внимательно изучал лицо на черно-белом фото. В деле, конечно, есть снимок потерпевшей, сделанный с паспорта, и, разумеется, ее тело эксперты сфотографировали во всех ракурсах, однако только этот портрет давал представление о том, какой на самом деле была погибшая. Не красавица, но милая молодая женщина с улыбкой на тонких губах. Эта улыбка показалась Ивану виноватой, словно она за что-то извинялась. Может, за то, что не в состоянии помочь ему расследовать свою смерть? Какая ерунда! Вот придет же в голову чушь несусветная…

– Вот ее книжка, – входя в комнату, произнесла Анна Семеновна.

– Большое спасибо. Я верну ее, как только смогу, – пообещал он, засовывая книжку в кожаном переплете в нагрудный карман пиджака.

– А вы… вы его поймаете? – тихо спросила Анна Семеновна, и ее глаза блеснули от внезапно навернувшихся слез.

– Непременно! – твердо ответил Иван, тем более что он уже это сделал. Однако матери Валентины пока не следовало ничего знать, иначе пришлось бы сказать и о заказном характере убийства, а Паратов считал это преждевременным.

Неля выглянула в окно. На улице было тихо, словно все вымерло, – даже синички, которых не страшат холода, не чирикали в кустах. Верхушки деревьев, покрытые инеем, не шевелились на фоне темного неба, а ведь было всего одиннадцать часов утра!

У нее не выдалось ни одной свободной минуты с начала рабочего дня. Вчера привезли новую пациентку, и она досталась именно Неле. Молодая женщина тридцати лет пыталась покончить с собой, вскрыв вены в ванной бывшего мужа. К счастью, он вовремя вызвал «Скорую». Сначала неудавшаяся самоубийца попала в городскую психиатрическую лечебницу, но бывший сжалился и заплатил, чтобы ее перевели в «Горку». Ирина Смолина, помещенная в наблюдательную палату ввиду нестабильного состояния и угрозы повторной попытки самоубийства, вела себя ужасно. Всю ночь она колобродила, колотя в дверь и требуя, чтобы ее немедленно отпустили. Затем требования изменились, и она стала кричать, что желает видеть главврача, грозила жалобами в Комитет по здравоохранению и прочими карами. Всерьез ее угроз никто не принимал, но дама беспокоила пациентов и не давала им уснуть, поэтому Неле в конце концов пришлось вкатить ей лошадиную дозу снотворного и зафиксировать ремнями. Однако наутро, едва проснувшись, Ирина снова разбушевалась. Теперь Неля надеялась спуститься в столовую и в тишине выпить чашечку кофе.

Идя по коридору, она услышала звуки скрипки. Нетрудно было понять, откуда они доносятся, и девушка медленно двинулась в сторону палаты Рощина. Дверь оказалась закрыта, и она, прислонившись к стене, стала слушать. Это была Рапсодия на тему Паганини Рахманинова, та самая, благодаря которой ей пришло в голову выяснить, кем на самом деле является Александр Незнанов. Неля считала это произведение одним из самых сложных для исполнения, но и едва ли не самым красивым из всех, написанных для партии скрипки. Прикрыв веки, она впитывала в себя звуки музыки. Когда они внезапно прервались, Неля как будто очнулась, насильственно вырванная из прекрасного мира грез. Распахнув глаза, она оказалась нос к носу с Максом.

– Ой, простите, я проходила мимо… – пробормотала она, чувствуя себя ужасно неудобно, словно Рощин застал ее за каким-то постыдным занятием. И как он пронюхал, что она стоит в коридоре – он что, умеет видеть сквозь стены?

– У вас очень специфические духи, – сказал скрипач, словно услышав ее мысли.

Ну, точно – пронюхал!

– Вы прекрасно играли, – сказала она. – Когда я попросила Егора…

– Я играл отвратительно, – поморщился Макс. – У меня дрожат руки, и я не знаю, смогу ли избавиться от тремора!

– Сможете, – пообещала Неля. – Скоро все будет как раньше.

– А как это – как раньше? Я до сих пор не могу вспомнить, как попал сюда! Правда, что моя сестра приходила?

– Правда, – подтвердила Неля. – Разве она не зашла?

– Нет. Вы ведь не можете держать меня против воли, тогда почему я не могу уйти прямо сейчас?

Ох, как же она боялась этого вопроса! И зачем ее понесло в этот коридор? Ну, подумаешь, расчувствовалась при звуках Рахманинова…

– Ваше состояние нестабильно, – решила она отделаться общими фразами – это обычно помогает, когда нельзя о чем-то сообщать больному во избежание рецидива. – Нужно время.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько времени надо, чтобы я смог отсюда выйти?

– Макс, я знаю, что вы ничего не помните, но…

– Что вы скрываете? – нахмурился он.

– Вы пытались покончить с собой! – выпалила она, и Рощин отпрянул, словно его ударили.

– Что за бред! – пробормотал он.

– Вы видели свои руки? Вы не могли не спрашивать себя, как на них оказались эти отметины!

Не встречая сопротивления со стороны растерянного мужчины, Неля закатала рукав его больничной робы, обнажая шрамы.

– Я не знаю, откуда это взялось! – беспомощно глядя на нее, проговорил Рощин.

– А ваш друг утверждает, что первые шрамы появились, когда вы в детстве поспорили с сестрой.

– Черт, это ведь было лет двадцать назад!

– А вот эти раны, – Неля ткнула в более свежие шрамы, идущие от запястья до локтевого сгиба, – вы нанесли себе недавно.

– Послушайте, у меня просто-напросто не было причин, чтобы сводить счеты с жизнью!

– Возможно, вы просто забыли? Лекарства блокируют вашу память…