— Нет, этого вы не сделаете, — сказала она. — Мы перенесем наше посещение кафе на следующую субботу, на восемнадцатое. Вот, я делаю пометку в календаре. А теперь марш отсюда.

Как только он ушел, Фреда вернулась к своему столу и сидела, витая в облаках.

Какое-то мгновение они стояли друг перед другом нагие, отбросив всякое притворство, и каждый осознавал тайную мысль другого о безнравственности их поступка, но их глаза вступали в соглашение, все пункты которого были совершенно понятны. Она смущенно поежилась от своего мысленного грехопадения, ощущая, как бедра налились какой-то тяжестью, влагой и теплом в предвкушении свидания и четырех с четвертью порций мартини.

Ослабевая, большая волна чувств отхлынула, выбросив ее на сушу. Заключенного договора уже не существовало; то, что ей представлялось откликом юноши на томление ее души, выглядело теперь всего лишь естественным порывом мужчины, осознавшего пробуждение ее женственности. Она никогда не принесет свою душу в жертву бессмысленному позору. Она приблизила к себе Полино ради Пола, но было бы безумием по доброй воле поджариваться на вертеле под звуки диссонансной музыки. На это она не пойдет. Жить — это больше, чем танцевать, и перед лицом неизбежности она собрала воедино всю решимость, на какую была способна, твердо сказав себе, что танго, этот танец только для двоих, — не для нее.

Отрицательный ответ на их запрос и взрыв ее чувств пришлись на полдень понедельника 6 марта; позднее она будет называть это в мыслях «Утром первого дня». Утром во вторник она занималась делами в своей лаборатории, и ее реакции на присутствие Хала были нормальными. Она давала ему указания четко и решительно, а он выполнял их безотлагательно, чуть поигрывая своей мускулатурой. В его поведении не было фамильярности, а его улыбающееся лицо напоминало лицо влюбленного не больше, чем влажный туман напоминает дождь. К полудню она нашла, наконец, совершенно правильное оправдание своему согласию посетить кафе Мексикали: тогда ей едва удавалось скрывать, что ее обуревает желание не спускать глаз с его мускулатуры, а он ее к этому поощрял.

Когда после ленча она заспешила к тюльпановым клумбам, вернее, к тому, что они с Халом в шутку называли ее «беседами с тюльпанами», она зашла в оранжерею за надувным матрацем. Поглощенный руководством по радарам, которое он изучал последнее время в надежде, что их принцип действия родственен принципу общения тюльпанов, Хал не заметил, как она вошла. Склонившись над книгой, он напевал себе под нос старинную песню «Яблочко для моего учителя», но слово «яблочко» он произносил во множественном числе и изменил винительный падеж на родительный.

Недовольная двусмысленностью его песни, напомнившей ей хамские выпады Хейбёрна, она громко хлопнула дверцей шкафчика, чтобы обратить его внимание на свое присутствие, и прошествовала к выходу со своим ненадутым матрацем. Ее негодование немного улеглось, пока она разворачивала и надувала матрац, но когда она растянулась на нем, и ее слухом овладело звучание тюльпанов ряда D, задул сирокко, и она снова закачалась на волнах своего желания.

И в этом состоянии она не забыла о своей методологии, очень точно отметив, что на этот раз атака была предпринята в час с четвертью. Это было эмпирическим доказательством того, что юноша и не знал о ее страстном стремлении к нему и не разделял его. Он был в оранжерее, а она — в саду.

Прислушиваясь к жужжанию, щебетанию и бульканью окружавших ее тюльпанов, она справилась с мучениями и смогла мысленно посмотреть на Хала Полино под более широким углом зрения. Юноша был немного испорчен, и не только в силу своего происхождения. Присущая латинянам жизнерадостность обременяла его мозг посторонними мыслями и делала для него затруднительной концентрацию внимания на выбранном им поприще деятельности. В социальном аспекте этот недостаток был в некотором отношении ценным качеством, потому что позволял ему поддерживать разговор в достаточно широком диапазоне интересов, и это помогало ему завладевать вниманием слушателей и даже создавало определенный шарм. (Шарм — это еще один его недостаток.) В разговоре он мог легко перейти от византийского искусства к математике в музыке и поговорить о взаимосвязи черт рококо живописи Рубенса с поэзией Джона Драйдена. В каком-то смысле он был Леонардо да Винчи более позднего времени; но в современном мире узких специалистов просто не было спроса на людей с широким крутом знаний.

Именно широкий крут знаний — она пыталась быть откровенной сама с собой — раздражал ее в нем больше всего. Для нее, как педагога, было аксиомой и руководством к действию знать прежде своих студентов; всегда надо быть готовой отвечать на вопросы студентов незамедлительно и точно. Общаясь с Халом, она была вынуждена вихрем носиться по сочинениям Шекспира, чтобы найти то, что часто цитировал ее студент, но Шекспир ей нравился. Хефнер, Мак-Люан и Лири были ей откровенно неприятны. Чтобы прочитать что-то раньше Полино, необходимо знать направление разговора, которое он выберет, обладать проворством скакать в этом направлении впереди него, уметь быстро читать и быть при этом очень выносливым читателем. Он пожирал книги, как слизняки Карстона-6 пожирают листву, а в идеи вцеплялся, как сексуальный маньяк.

В среду сирокко ударил в два тридцать, и она помчалась в библиотеку, чтобы как можно дальше спрятаться от влияния Хала. Оказавшись в безопасности, она построила график всплесков своих эмоций и со страхом обнаружила, что в ночь на 19 марта пик чувств наступит в час сорок пять. Ее свидание с Халом назначено на вечер восемнадцатого. Бары в Южной Калифорнии закрываются в час ночи. Если добавить полчаса на то, чтобы допить последний бокал и сложить инструменты, они с Халом уйдут из Мексикали в час тридцать, за пятнадцать минут до того, как она окажется на гребне волны. Тарифы со скидкой в мотелях Фресно начинают действовать с двух ночи. Она попадет в ловушку Хала в период ее наивысшей к нему предрасположенности как раз между временем закрытия кафе и началом льготного времени в мотелях.