Ответом ему был сияющий взгляд Зойки, руки ее обхватили его шею, и, отбросив на ковер поднос и полотенце, окутывавшее бедра Доронина, они вновь сплелись в страстном объятии.

Спустя полтора часа после этого Зойка яростно кричала Яше Родину:

— Да пропади он пропадом, этот ваш московский педераст! Я что, из-за него личной жизни теперь не могу иметь? Не полечу с ним никуда!

— Ты ее сейчас вообще не поимеешь, свою гребаную жизнь! — Яша взял ее за шкирку и слегка встряхнул. — Будешь его пасти день и ночь, и чтобы к своему Николаше Тихомирову ни шагу не сделала, ясно? Куда Доронин скажет, туда и полетишь, доходит?

Родин обычно никогда не допускал грубостей в разговоре со своими «девочками», а уж рукам воли и подавно не давал. Поэтому Зойка поняла, что дело тут нешуточное — сразу расслабилась и покорно кивнула.

— Поняла.

— За тобой будут следить день и ночь, узнаю, что ты наведалась к Тихомирову — разговор с тобой будет короткий, — сурово предупредил он.

Люди в городе ждали мяса, и ярые активисты еще накануне, сразу же после выступления прокурора Баяндина, установили дежурство возле магазинов. Вновь подходивших заносили в списки очередников и каждому присваивали соответствующий порядковый номер. Кто-нибудь из первых вместе со списком обязательно нес вахту у входа — ведь вновь пришедшие могли бессовестно начать новый список.

Пять раз в день и трижды за ночь проводились переклички, и всем очередникам полагалось строго, как штык, быть на своем месте, а отсутствующие вычеркивались сразу и без всяких поблажек. Прошедшим же перекличку присваивались новые номера, старые списки уничтожались и составлялись новые — работа нудная и утомительная, но каждый знает, что составить новые списки необходимо, иначе вычеркнутые могут явиться к шапочному разбору и предъявить свои права по старым. Кому нужны склоки, разборки, доходящие порою до рукопашной? Нет уж, разорвали листок с твоей фамилией, и словно тебя вообще на свете не существовало. Так что извольте во время прийти и отметиться, дорогие товарищи, а то одни должны маяться и сторожить очередь, а другие будут где-то порхать по своим делам? И в назначенные для переклички часы с высоты птичьего полета могло показаться, будто людские потоки стекаются в строго определенные места.

На улице Свободы у магазина с вывеской «МЯСО-РЫБА» народ дежурил уже более суток, наиболее активные провели под дверью всю ночь. На ступеньках были расстелены газеты — на них расположились те, кто не доверял своим уставшим от долгого бдения ногам. Вокруг валялись обрывки бумаги и прочий мусор. Две интеллигентного вида старушки пришли на дежурство со своими складными стульчиками и чинно на них восседали с книжками в руках. Крепко сжимая в руках список очередников, у самой двери незыблемо стояла Агафья Тимофеевна Кислицына, соседка Николая Тихомирова, и спорила с красавицей Галей Ефремовой.

— Ты что, думаешь, я слепая, не слышала, что Степанова и на свой, и на твой номер откликнулась? Потому тебя и вычеркнули.

— Неправда, я сама откликнулась!

— Молодые, а бессовестные стали, не краснея, врет, — сурово изрекла полная и круглая, как колобок, Мария Егоровна Голубкова.

Она, как и Агафья Тимофеевна, знала, что в очереди никому нельзя давать послабления, иначе сам останешься на бобах. Интеллигентный пенсионер Великанов был того же мнения — отложив газету, он поправил на носу очки и, с укором глядя на Галю, покачал головой.

— А еще спрашиваем друг друга, почему такая жизнь! Потому что такая молодежь пошла — в наше время жили тихо-мирно, а сейчас что? В Закавказье бойню устроили, в Средней Азии уши друг другу режут. А в Литве что делается? И ГКЧП тоже…гм… Когда это прежде видано было?

Упоминание о ГКЧП добило Галю. Она покраснела так, словно сама была зачинщицей путча, и с вызовом в голосе созналась:

— Ну и что? Ну, не смогла я на перекличку ночью прийти — у меня дети маленькие.

— У тебя муж есть, пусть с детьми и сидит, коли жрать хочет, — отрезала, как обрубила, Агафья Тимофеевна, — записывайся теперь в очередь заново.

— Почему заново, когда я со вчерашнего дня еще записалась?

— Записалась, так на перекличку приходи! — неприязненно пророкотала Мария Егоровна. — А то будешь по ночам с мужем трахаться, а мы тут за тебя в очереди стой!

Вместо того, чтобы смутиться, Галя задорно тряхнула хорошенькой головкой.

— Ну и что? Я со своим мужем трахаюсь, а не с чужим, как ваша Катька.

Катя, дочь Марии Егоровны, прежде была одноклассницей Гали, и еще со школьных времен между ними сложились неприязненные отношения. Мечтой родителей было найти Кате надежного и обеспеченного мужа, но та наплевала на их желания и тайком бегала на свидания с женатым человеком. Вернее, считалось, что тайком — об этой связи знало полгорода. Поэтому слова Гали острым ножом вонзились в душу Марии Егоровны. Она побагровела, и, возможно, разговор перерос бы в грандиозный скандал, но тут дверь магазина распахнулась, и на пороге стала продавщица Евдокия.

— Чего вы тут шумите, граждане-товарищи? — весело сказала она. — В девять не откроемся, сразу говорю — рефрижераторы с комбината еще не приехали, потом пока мясо рубить будем. Погуляйте, сходите.

И скрылась. Сидевшая на стульчике старушка неожиданно ахнула и схватилась за сердце.

— Забыла! Люди добрые, номер свой забыла, что делать?

— На руке писать надо, — наставительно заметил пенсионер с газетой.

— Так у меня же старый записан, а после переклички новый дали, забыла я его!