В воскресенье с самого утра дома у Муромцевых все шло вкривь и вкось. Началось с того, что Ада Эрнестовна, поднявшись раньше брата с невесткой, поставила на плиту чайник, но забыла зажечь под ним огонь. Вместо этого она достала из кармана халата сигарету и со скорбным выражением лица закурила, уставившись в окно. Спустя десять минут на кухне, зевая и прикрыв ладонью рот, появился ее брат, профессор Петр Эрнестович Муромцев. Взглянув на сестру, он покачал головой и с укором сказал:

— Адонька, ну что ты все нервничаешь? С утра пораньше дымишь, под чайником опять забыла зажечь. Можно ли так?

— Больше он не звонил, — нервно взмахнув сигаретой, воскликнула Ада Эрнестовна, и скорбное выражение на лице ее сменилось трагическим, — дома не ночевал, уже утро, а я даже представления не имею, когда он появится, что за ребенок! И ведь они сегодня с Валей идут в театр!

— Ну, так это вечером, а до вечера еще далеко. Не волнуйся, главное — позвонил, что жив и здоров. Дай, я зажгу. Сережку бы отодрать, конечно, за его фокусы, да рука не поднимается. Озорник — что хочет, то и творит! Безобразие полнейшее! — притворно строго проворчал профессор и, протянув руку, чтобы взять лежавшие на столе спички, рукавом халата неловко задел фарфоровую сахарницу. Сахарница упала на пол и, естественно, разбилась.

Вошедшая следом за мужем Злата Евгеньевна примиряющим тоном произнесла:

— Петя, отойди, пожалуйста, и сядь в сторонке, я сама все соберу, а то ты сейчас тут натопчешь и осколками порежешься. Сядь. Ада, а ты стой, где стоишь, пока я не вымету, и смотри — у тебя с сигареты пепел на пол сыпется.

Она аккуратно смела осколки, зажгла огонь под чайником и достала из кухонного шкафчика мешочек, в котором хранила крупу. Петр Эрнестович сидел верхом на табурете и с нежностью смотрел на изящную фигурку возившейся жены.

— Ладно, девочки, виноват, молодой, исправлюсь. Я сейчас закончу доклад, а потом съезжу и куплю новую сахарницу.

— Петя, что за ерунду ты говоришь, тебе обязательно подсунут какую-нибудь дрянь в магазине, — поправив очки, снисходительно возразила ему сестра, — ты сахарницу от ночного горшка отличить не сможешь! Я допишу статью и сама схожу — нам, наверное, нужно что-нибудь помассивнее. Я недавно видела…

— Ребятки, — поспешно сказала Злата Евгеньевна, — давайте-ка вы сидите дома и занимайтесь своими докладами и конференциями, а с сахарницей я сама разберусь. Да, кстати, в ящике со старой посудой стоит какая-то безобразная посудина, сейчас, — она закрыла крышкой кастрюлю, в которой уже аппетитно попыхивала каша, и, порывшись в буфете, вытащила громоздкую, безвкусно расписанную сахарницу. — Это, наверное, ты, Ада, покупала? Не Фаберже, конечно, но для нашей кухни сойдет — вы с Петей оба постоянно все бьете. А для гостей я буду хрусталь доставать.

— Откуда у нас это пузатое безобразие? Нет, я не покупала, — близоруко вглядевшись в «безобразие», Ада Эрнестовна пожала плечами, но вдруг помрачнела: — Ах, да, это же Клавдия купила — еще в тридцать третьем, когда они с папой только поженились. Помню, тетя Надя увидела эту сахарницу и чуть не упала в обморок, — она оживилась, и взгляд ее стал задумчивым и нежным: — Разве ты забыл, Петя? Мы тогда ждали гостей — Льва Борисовича Каменева из Москвы, — и вдруг эта жуткая сахарница!

— Нет, я помню — папе тогда предложили возглавить ленинградский филиал издательства «Академия», а он отказался.

— Конечно, зачем ему это было нужно? Его никогда ничего не интересовало, кроме науки, не понимаю, как сумела Клавдия…

Петр Эрнестович, нахмурившись, прервал сестру:

— Хватит об этом, Ада! — он потрогал сахарницу. — Почему ты не отдала это ей, когда она уезжала? Надо было все отдать, я же тебя просил!

— Ой, Петя, неужели ты думаешь, что ей нужна была эта сахарница? И не надо меня снова упрекать — то я ей не отдала, это я ей не отдала! Я отдала ей все деньги, что были в доме, столовое серебро, мои золотые вещи, но только для того, чтобы она оставила нам Сережу — я не могла себе представить, что эта дрянь будет растить и воспитывать нашего брата! Но мамины золотые вещи я не могла позволить ей взять, как она хотела, — это память! Ведь на маме было это колечко, когда ее убили!

— Не кричи, Ада, не заводись, — устало возразил ей брат, — ты прекрасно знаешь, почему я тебя просил все ей отдать. Клавдия меня лично мало волновала, но ведь она ждала ребенка — ребенка от нашего отца, нашего брата или сестру. Ради этого ребенка… До сих пор не могу себе простить, что не разыскал их после войны, мы ведь даже не знаем, кого она родила и жива ли вообще — была война, был голод. Сереже, вот, всю жизнь лжем, что его мать умерла. Хотя, возможно, это и правда — будь Клавдия жива, она, я думаю, объявилась бы — не могла же она навсегда забыть, что у нее есть сын.