Шрифт:
Кишлак открылся неожиданно - за очередным изгибом дороги. Никакого дорожного указателя, никакой надписи или транспаранта. А могли бы красиво написать, что здесь родился и вырос хозяин местного края - бай и курбаши - майор Тохтамбашев…
Мы подошли к крайнему дому.
Ишак, не привязанный, сам себе пасется в чахлой высохшей растительности, едва напоминающей тот раздел ботаники, где сказано про колючку и коноплю. Рядом - юный грязный таджик лет четырех, но уже в халате и тюбетейке. Оба - и ишак и его пастырь - с интересом глядят на русских чужаков.
– Эй, малец, а взрослые дома есть?
– спросила Наталья, протягивая пацану леденец.
А малец смотрел-смотрел, пуская слюни, а потом ка-а-ак дунет в дом с криком не по-нашему!
Наташа засмеялась.
– Экая дикость здесь, однако!
В доме заскрипела дверь, и в проеме показался бородатый старик в белых, выцветших шароварах, полосатом ватном халате и в тюбетейке. В руках старик держал вполне современный помповик двенадцатого калибра.
– Э-э-э! Ассалям алейкум, ака!
– нашлась Наташа, показывая старику руки, поднятые вверх и ладонями вперед, - у нас нет оружия, дедушка!
Дед поглядел на меня, и я тоже изобразил на лице любезную улыбку и тоже поднял вверх руки.
– Алейкум ассалям, - ответил дед, опуская ствол книзу, - кого ищете, русские?
– Нам поговорить надо с вами, ака, - взял я инициативу, потому как уже усвоил восточное правило, что женщину, хоть бы и в начале XXI века, здесь, в Средней Азии, не воспринимают как человека и разговаривают о делах только с мужчинами.
– Пройдем в дом, - сказал ака, жестом приглашая меня, а уж потом Наташу.
Азиаты здорово приспособились. Умеют строить такие жилища, где даже в дикую жару - вполне прохладно и без кондиционера. Непривычный для русского человека земляной пол вровень с уровнем окружающей местности. Но подумав, понимаешь, что при почти полном отсутствии осадков влаги и сырости здесь боятся меньше всего.
Убранство сакли самое нехитрое.
Но тем не менее я отметил и маленький телевизор, что может работать от автомобильного аккумулятора, и хороший музыкальный центр с сидюшником, и, что самое главное, - американскую рацию "уоки-токи" армейского образца. Такую, какие были на вооружении у всех пакистанцев и моджахедов еще в годы большой афганской войны.
Мы вошли и сняли обувь, так как прямо на земляном полу были постелены вполне еще товарного вида ковры. Опасаясь задеть головою чрезвычайно низкий потолок, я без приглашения по-зэковски присел на корточки.
Дед тоже присел. Сперва на колени, поджав пятки под тощие ягодицы, а потом, переменив позу, уселся по-турецки.
Помолчали.
И за время этой паузы я отметил еще одно очень важное обстоятельство - рация, что лежала у окна, была включена на прием, потому что неожиданно из нее раздалось характерное шипение, за которым послышался ничего не значащий для моего понятия набор гортанных звуков местного диалекта… быр-мыр-дыр, быр-мыр-дыр. Потом опять характерное шипение и снова - быр-мыр-дыр-бамбарбия-кергуду.
Когда рация включилась, дед вздрогнул, но на бородатом морщинистом лице не отразилось никаких эмоций, будто он, как и мы, ничего не понял.
– Ака, помогите нашему горю, помогите нам найти господина Тохтамбашева, - выдавил я из себя, понимая, что отныне отсюда уже пути назад не будет, что сказанные мною слова уже означают для меня, что Рубикон перейден и мосты сожжены.
– А откуда ты знаешь, что я могу тебе помочь?
– спросил дед.
– А вон, - кивнул я на рацию.
– А-а-а, это не мой, - сказал дед, - это я на дороге нашел, с вертолет, наверное, уронили, или с бронетранспортер…
– Ты нас не бойся, дедушка, - успокаивающе сказал я, - мы не шпионы.
– А чего мне вас бояться, я старый, - ответил дед, - это вам бояться надо, потому что вы молодые. Жалко, если жизнь рано оборвется, а ты ведь неверный и в рай не попадешь.
Дед что-то сказал давешнему нашему малому в халатике с тюбетеечкой, и тот стремглав выбежал из хижины на улицу.
– На ваше счастье в кишлаке сейчас гости, которые смогут вам помочь, - сказал дед, и мое сердце забилось в тревожном ожидании.
Ждать долго не пришлось.
Уже через час, с завязанными за спиной руками и с обязательными при этом мешками на головах, нас куда-то везли в открытом уазике. Одно было хорошо - на приличной скорости ветерок обдувал лучше любого кондиционера, и поэтому даже с мешком на голове духоты не ощущалось.
Уазик был стандартной военной комплектации, и нас с Натали засунули в то пространство за задним сиденьем, где в ментовских машинах подобной марки отгорожен обезьянник, рассчитанный на перевозку двух задержанных.