– Он был корректен.

– Не сомневаюсь. Но он не любит доверять людям – да, именно так бы я определил особенность его натуры. И вы наверняка это почувствовали.

Иоанн кивнул.

– К тому же он сам увлекся тем, что было изображено на фресках, стал воображать тайны Мадридского двора, говорить загадочно. Ходил к искусствоведу, который когда-то занимался фресками – к тому, которого нашел ваш сын и который сегодня ночью скоропостижно скончался.

– Скончался? – Шереметьев подскочил на месте.

– То-то и оно. – Взгляд Консельеро стал внимательным. – По всем признакам – естественная смерть, инсульт. Впрочем, вскрытия еще не произвели. Не приведи Господь, обнаружат что-то подозрительное – и это после визитов вашего сына, нашего Макария, да еще по поводу этих загадочных фресок. Нет, такого внимания нам не надо. Отец Макарий больше не занимается вашим делом. Его поблагодарили, и сейчас он пишет для меня отчет в одном из кабинетов по соседству. Едва ли вы захотите с ним встречаться.

Отец Иоанн очень хотел встретиться с церковным дознавателем, но промолчал.

– Уточню нашу позицию следующим образом: дело не закрывается, а забывается. Вы получаете возможность восстановить храм. Ударных темпов первых пятилеток не надо. Работайте спокойно и добросовестно. Как всегда.

Консельеро замолчал.

– Но ведь кто-то поджег мой храм, – не выдержал отец Иоанн. – И он может сделать это снова.

– Не думаю, что он будет вновь поджигать храм. Фресок-то уже нет. Опаснее то, что этот человек – или люди – могут заняться теми, кто их помнит.

– Вы предупреждаете об опасности?

– Можно сказать и так. Поэтому будьте осторожны. Вы ведь все равно станете искать поджигателя? Ну, не кривите душой, опытный чекист не может так просто оставить дело.

– Вы правы, – согласился отец Иоанн.

– Но это будет вашим личным предприятием. Умоляю, будьте осторожны. Не повредите – ни себе, ни Церкви. Если что-то случится с вами, для нас это будет удар… но виноваты во всем останетесь вы. Поэтому не привлекайте к себе внимания и обращайтесь лишь за той помощью, которую мы можем оказать, не нарушая конфиденциальности. – Консельеро встал со своего кресла. – Патриархия хочет знать, кто это сделал. Могу сказать с полной откровенностью – это были не мы.

Прошло всего два дня – кто бы мог предположить, что столько событий случится за это время! В квартире Олега Викторовича, помимо хозяина и Шереметьева-младшего, сидели архимандрит Макарий и отец Евпатий. Свет повсюду был выключен, шторы на окнах – задернуты. Переговаривались шепотом, прислушиваясь к любому звуку за окнами или за дверью.

У хозяина в руках был газовый пистолет, отец Евпатий сжимал электрошокер, «пожертвованный» некогда церкви одним из алексеевских бизнесменов. Отец Макарий и Матвей рассчитывали на собственные руки, понимая, что с серьезно подготовленными противниками ни газовые пистолеты, ни электрошокеры не помогут.

– Не будут же они отправлять на штурм квартиры спецназ! – ворчал Олег Викторович. Он явно волновался, и его волнение было вполне объяснимо.

После той драки Матвей более чем на сутки выпал из реальности. Отключил телефоны, наутро не пошел на службу. И нисколько не жалел об этом. Таких ярких впечатлений женщины еще ему не дарили. Он и сейчас был ошарашен произошедшим. Но горд собой, горд тем, что оказался достоин вызова, который ему бросила Варя. И удивлялся тому, что для соблазнения питерской гостьи оказалось нужно набить морду паре странных хулиганов.

В результате лишь сегодня утром он услышал от отца о смерти искусствоведа. Все, что удалось узнать отцу Евпатию по старым связям – у Павла Павловича перед его смертью кто-то побывал. На кухне нашли два стакана: Иваницкий вымыл их и оставил около раковины. Неизвестный гость курил – в мусорном ведре было несколько окурков «Парламента», в то время как сам Иваницкий предпочитал дешевый «Петр I», и ни початой, ни пустой пачек «Парламента» в его квартире не обнаружили. По мнению родственников, перед смертью Павел Павлович перекопал весь свой рукописный архив, он явно что-то искал. Однако никто из них не смог сказать, пропала ли какая-либо вещь или бумаги из его квартиры. Все ценное, по крайней мере, было на месте.

Во всяком случае, когда неизвестный ушел, Иваницкий еще был жив – закрыл дверь, помыл посуду, что-то искал среди папок. Затем ему стало плохо – и он упал около своего рабочего стола.

– Ты не куришь. Хоть это хорошо, – сказал отец Иоанн сыну, приехав прямо к нему на работу. – Но в органы все равно могут позвать – если родственникам или кому-то в милиции придет в голову, что имел место шантаж или побуждение к самоубийству. Иваницкий был сильно встревожен вашими расспросами?

Пока Матвей рассказывал отцу об их визите, в кабинете раздался телефонный звонок. Поморщившись, Шереметьев-младший снял трубку.