Шрифт:
— Не очень.
— А вы узнали откуда?
— Узнал. Во. Ивлин.
— Точно! Я думаю, у мальчиков стало холодно в штанах. Вы уж простите мне мою маленькую слабость.
— А вы мне мою.
— Что-о вы, Юрий Дмитриевич! Наоборот. Я, правда, полагал, что всё будет немножко иначе, но… Я почему-то сейчас думаю, что мальчики в третий раз не появятся. Я бы с ними тоже мог договориться иначе. И санитары у нас подходящие… Но хотелось все-таки с соблюдением формальностей… Кстати, Юрий Дмитриевич, а ЧЬЯ у нас территория? Просто чтобы знать.
— Не имею понятия!
— Ну да, разумеется. Просто вы были такой убедительный, такой…
— Спасибо. Я понял.
— Ох, извините, не то сказал.
…Он, Давид Енохович Штейншрайбер, сказал НЕ ТО десятью минутами раньше и в самом деле огорошил Колчина ПОПАДАНИЕМ «Незабвенной» — аккурат к цели посещения ЮК.
«Не очень», — сказал Колчин Штейншрайберу и покривил душой. Очень. Очень и очень.
А уж когда Колчин объяснил Штейншрайберу цель своего посещения, тот заизвинялся настолько бурно, что Колчину впервые за все годы знакомства и взаиморасположения захотелось заткнуть сиплый фонтан Давида Еноховича.
И Давид Енохович, уловив эту эмоцию, заизвинялся и вовсе неукротимо: не за цитату как таковую, тогда как у Юрия Дмитриевича исчезла жена… а за то, что извинениями априорно предопределял судьбу исчезнувшей жены Юрия Дмитриевича.
Разумеется, само собой, как же иначе, непременно. Давид Енохович Штейншрайбер сделает все от него зависящее, а от него зависит немало. Но, может быть, Юрий Дмитриевич рано паникует, может быть, Юрий Дми…
— Паникую? — переспросил ЮК.
— Ох, извините, не то сказал.
— А что вы скажете о краже в «Публичке»? — резко перепрыгнул на другую волну Колчин, будто крутанул ручку радиоприемника. — Слыхали? — Лучшая волна, способная отвлечь книгочея Штейншрайбера от зацикливания на извинениях. Заодно — подтверждение: не паникует ЮК. У ЮК жена исчезла, а он с книгочеем о краденых книжках…
— Не то слово «слыхал», не то слово, Юрий Дмитриевич! Более того! Я ведь эту марамойку учил, я ее, не побоюсь этого слова, вы… пестовал. А вы не знаете? И я не знаю, откуда она вдруг доктор филологии! Она патологоанатом. Неплохая профессия для молодой, симпатичной женщины, вы не находите? Она у меня практику проходила, приезжала из Ленинграда.
— Какая… женщина? — действительно не понял Колчин.
— Сусанна. И не Сван она была тогда. А — Голубева. Сплошные птичьи фамилии, а?!
— Почему птичьи? — по инерции спросил Колчин, будто иных вопросов, более основательных, к Давиду Еноховичу Штейншрайберу у него не осталось.
— Сван — лебедь. Шван. Он Швайн, а не Шван. Ее муж. Такую библиотеку вывез, поц!
9
Отношения между отечественными мастерами единоборств трудно характеризовать как идиллические. Тот же раздрай, что и на родине каратэ-до. За вычетом традиционной японской выдержки, непроницаемой мимики (улыбка, да, — но что там, в голове, делается? «не обманывайтесь нашими улыбками…») и ритуальной вежливости. С приплюсовкой традиционной расейской привычки рвать рубаху на груди чуть что, непомерного тщеславия (советское — значит лучшее!), гипертрофированной доброжелательности к ближнему в сочетании с личным самоотвержением (это ты, Господи? это я, желай себе чего угодно, сделаю, но у твоего соседа будет того же вдвое больше! ага, Господи, кинь на мой дом бомбу!).
Чтобы не будить спящую собаку в родном отечестве, лучше предпринять краткий экскурс — восточней, много восточней. Они там все равно русского языка не знают, не понимают. А если и прочтут, если отыщется переводчик, то смело можно уповать на упомянутую традиционную выдержку и на значительную географическую удаленность — пока доберутся до крамольника, или выдохнутся, или поостынут. То ли дело наши, доморощенные: кто имелся в виду?! не мы?! а почему похоже?! Ну их совсем — взрывных-неуравновешенных!
А Япония… Что ж Япония. Понятно — сетокан.
А придумал сётокан Фунакоси. Кстати, окинавец. И занимался по той самой системе шоринджи-рю, откуда произросло Косики-каратэ.
Занимался он занимался, а потом его пригласили выступить на празднике в Токио — показательные, показательные!
Надо сразу избавиться от глубокого заблуждения, что японцы с рождения, с пеленок начинают стричь ногами, прыгать до потолка, крушить кирпичи — и так с незапамятных времен. Времена как раз памятные — наш век, двадцатый. И в школах японских преподается не каратэ-до, а дзю-до.
А тут Фунакоси приехал. Показал. И ему сразу предложили преподавать у студентов. Согласился. Почему бы и нет.
Но очень скоро понял — нет, не тянут студенты классическое каратэ-до, слабоваты. И духовно, и физически. Исторически так сложилось. Зажатые они, замкнутые, у них и контакт с внешним миром не так давно наладился — в шестнадцатом веке, когда их португальцы, что называется, «открыли», и то постольку поскольку, ибо всерьез общение завязалось лишь с приходом… фрегата «Палла-да», того самого, гончаровского, а это уже и не шестнадцатый век, понимать надо.