А Любе уже нравится видеть, что кто-то и ее опасается, обходит, уступает дорогу только потому, что она при компании. Шла бы одна — кто бы ее заметил, кто бы шарахался в сторону? Сама шарахалась бы от каждой встречной тени. Пожалуй, это было главное, что держало Любу при компании, — появившаяся уверенность в себе. Люба смело, насмешливо смотрела в лица прохожих, с удовольствием ловила во взглядах испуг, намеренно выставляла локоть — задеть, толкнуть…

Как-то, ввалившись в игровой зал, возбужденная вином, прогулкой по бульвару, где при их появлении со скамеечек испуганно взметались парочки, компания победоносно оккупировала автоматы.

…Люба почувствовала чей-то взгляд, подняла голову, увидела по ту сторону автомата насмешливые глаза, ослепительные зубы: школьная «троица» со свитой мальчишек. Люба поспешно нажала рычаги автомата — мимо. Больше монеток нет, нужно отходить, уступать другим. А другие — это «троица», они уже направляются к Любе: отодвинься. Опять ее, бесхарактерную тетерю, унизили. И кто? Все та же ненавистная «троица», которая отравляет жизнь в классе.

«Троица», однако, приметив Любину компанию, не храбрилась тоже. Хотя и в окружении мальчишек, заоглядывались, быстро перешли на освещенный многолюдный тротуар, юркнули в подъезд.

На следующий день в классе Люба демонстративно направилась к своему месту по тому проходу, где «троица» что-то горячо обсуждала. Люба подошла, остановилась сзади. Пусть будут ей благодарны, что вчера она прикинулась, будто они ей незнакомы, а то «боги» сбили бы с них спесь.

Люба прошагала к своему месту, вскинув голову, напружинив плечи — не горбиться! Спина ее, затылок были очень выразительными: и впредь уступайте! Видели вчера? Поняли?

— Лучше уступить, ведь эти, вчерашние, еще и с четверенек не поднялись. Человеческим языком не объяснишься, — произнес вполголоса кто-то из «троицы».

По классу прошелестело, что Люба «в той компании». На доске кто-то написал: «Рожнова получила рожно». Плевать! Раньше не замечали, хоть разбейся, теперь заметили, всполошились. Им-то какое дело, в какой она компании!

По дороге из школы у них с Аллочкой произошел неприятный разговор.

— Когда придешь домой, посмотри на себя внимательно в зеркало, — сказала Аллочка.

— А что? — Люба испуганно тронула лицо.

— У тебя в лице появилось нечто нахальное.

— Ну и что? Тихоней разве лучше быть?

— Может, и не лучше, только ты такая мне не нравишься.

— Не нравлюсь? Ну и не надо. Ты мне тоже, может быть, не нравишься!

Аллочка ничего не ответила, замедлила шаг, отстала. Распаленная Люба почти бежала. Подумаешь, лицо нахальное, не нравится ей! Ну и пусть не ходит, сидит в своей шикарно квартире одна, а Любе теперь не скучно, у нее друзья.

Друзья? Ни к кому бы из компании этого слова не приложила, он там не произносилось, там царствовало другое — «свой». И опять сомнение: свои ли они для нее? А она им своя?

Люба даже рассердилась на себя: почему она не может жить легко просто, как другие? Вся перекорежилась от разных мыслей и сомнений.

Компания была чем-то взволнована, что-то явно замышлялось. «Боги» со своими девчонками отходили к кустам, шептались, смотрели на часы. Но остальных не посвящали.

Появилась бутылочка. Люба приложилась тоже: подумаешь, один глоток! Для веселья выпить не страшно, а даже нужно: перестаешь стесняться неизвестно чего, забываешь, что ты некрасивая или в одежде у тебя что-то не так. После бутылочки рассиживаться на скамейке не стали, поднялись, пошли гурьбой. По тому, что шли быстрее обычного, было ясно, что впереди какая-то цель, какое-то событие.

И действительно, направились не по знакомому маршруту — на бульвар, к кинотеатру, — а в жилой массив. Прошли мимо светящихся башен-домов и оказались в более уединенном и затемненном месте: школа с темными окнами, рядом детский садик и ясли.

В детском саду и яслях часть окон была освещена, но задернута шторами. Здесь работала Любина мама, и Люба знала, что детишек, которые живут в детском саду круглосуточно, уже уложили спать, нянечки убирают комнаты. Любина мама, чтоб подработать, иногда подменяла ночную няню, и раньше Люба частенько заглядывала в детский сад, возилась с ребятишками, помогала укладывать, приводить в порядок их шкафчики, наклеивать в альбомы рисунки.

А сейчас Люба стоит за забором, как разбойник, прячется за куст, вздрагивает от каждого шороха. Ее поставили здесь и наказали смотреть во все глаза и во все стороны. Если кто-то появится, она должна прошмыгнуть к другому такому же караульщику у калитки, а тот передаст об опасности дальше.

Что же они там затеяли? Почему не объяснили, а взяли за шиворот — карауль! Все-таки она человек, уважать надо. Если бы поставили караулить у какого-нибудь магазина или ларька, было бы понятно: пошли грабить. А что брать у детишек в детском саду? Что там интересного?