В конце концов Хрущев согласился с моими аргументами: он отказался от разделения КГБ и на погоны наших работников уже не замахивался.

Что касается присвоения новых генеральских рангов, то тут Хрущев стоял твердо на своем. Присвоение звания полковника было в компетенции председателя КГБ, но для того, чтобы наш сотрудник стал генералом, нужны были решение Совета Министров СССР и согласие Президиума ЦК КПСС, а это значит — Никиты Сергеевича. За весь период, когда во главе КГБ стоял Шелепин, а потом и я, Хрущев не утвердил в генеральском звании ни одного чекиста!

Сколько раз я говорил ему:

— Разве это правильно, что в некоторых регионах Министерство внутренних дел представлено генералом, а КГБ — только полковником?

Полковники руководили управлениями и в центральном аппарате, хотя по штатному расписанию положено замещать эти должности генералами.

Однако мои обращения были безрезультатными. При одном разговоре на эту тему Хрущев даже поставил меня в очень неудобное положение.

— Никита Сергеевич, — начал я уже, наверное, в сотый раз, — нужно присвоить несколько новых генеральских званий.

— Пошли обедать! — обратился он ко мне, не отвечая на мои слова.

Каждый день, кроме выходных, члены Президиума ЦК, проживавшие в Москве, обедали в Кремле. Их коллеги из других городов в этих столованиях участвовали только тогда, когда приезжали в столицу. За обедом обсуждалось и много вопросов. Делалось это как бы неофициально, но нередко решались в такой обстановке и очень серьезные проблемы.

Я в этих обедах участвовал редко, да и министр обороны посещал их не часто — только тогда, когда получали приглашение непосредственно от Хрущева.

Начался обед, кто-то отпустил какую-то шутку, раздался смех. Хрущев, решив, видимо, поддержать веселое настроение, в столь же шутливом тоне начал:

— Вот тут пришел ко мне Семичастный и просит, чтобы ему дали генеральское звание.

У его слов был подтекст, и далеко не шутливый, и мне ничего не оставалось, как вставить в его речь и свое слово:

— Не для себя прошу генеральские погоны, Никита Сергеевич, и вы это хорошо знаете. Прошу для своих подчиненных.

Но Хрущев продолжал свое:

— Если уж так нужно, то дам тебе свой генеральский мундир поносить, только вот ты в моих штанах наверняка утонешь…

Нет, это был уже не тот Хрущев прежних времен, всегда готовый выслушать, старавшийся помочь тем решениям, которые вели дело к успеху. Тот, прежний Хрущев, ставший во главе партии десять лет назад, чтобы служить своей Родине и не желавший повторения сталинского произвола, отстаивал, кроме всего прочего, и ограничение для любого высшего представителя его пребывания на посту двумя избирательными циклами.

Нынешний Хрущев заботился о своих подчиненных гораздо меньше. Его прежнюю заинтересованность заменили самовлюбленность, самоуверенность и даже высокомерие. Он уже не признавал никаких ограничений.

Свои прежние добрые намерения он отбрасывал одно за другим. Наконец отбросил и ограничение в два выборных срока: Никита Сергеевич Хрущев 1962–1963 годов уже настолько поверил в свою исключительность и неоценимость своих заслуг, что временные рамки для своего пребывания на высших постах в стране для него уже не существовали.

Ряд существенных недостатков и вереница ошибок росли в геометрической прогрессии и к концу 1963 года представляли собой опасно длинный список.

Образно говоря, плод земли под названием «первый секретарь Центрального Комитета КПСС» прошел свой путь развития, как яблоко на дереве. Цвел, рос и созрел! Каждому садовнику известно: если не убрать такой плод вовремя, когда он еще красив и сочен, то он перезреет и сам упадет вниз.

Но «падение» Хрущева могло произойти непредвиденным образом, а главное — привести к непоправимо тяжелым последствиям.

Хрущев как политический деятель, как глава государства исчерпал себя, выработался, кончился. И поэтому его нужно было освобождать.

А что касается «заговора», то пленум его избрал — пленум его и освободил, вот и все!

Дай бог, чтобы побольше было таких пленумов!

Официальная информация о том, что происходит в стране, которая через КГБ поступала первому секретарю, отражала недовольство людей лишь в определенной мере. Во-первых, мы и не ориентировались на сбор жалоб, а во-вторых, руководители наших органов на местах несколько побаивались слишком много «негатива» передавать наверх.