— Что сказал им?

— Что у моей невесты сильные руки, — зло и весело глядя, он ответил. — Перед свадьбой в степи делают так: дают деве кобылу, и, если подоит легко и быстро, сильные у нее пальцы, счастлив с ней спать будет муж, так же его доить сможет.

Огнем бросилась кровь мне в лицо. Но я промолчала, наклонилась вновь, словно дою. Потом спокойно Атсуру сказала:

— Кобылица твоя больна, ни жеребенка не будет у нее больше, ни молока. Подойди, царь, верный я покажу тебе признак.

И Атсур, узду бросив, ко мне подошел, у кобылицы склонился, а я, одним движением нож из-за пояса вынув, по рукоятку кобыле в брюхо вонзила выше сосца и вспорола. Кобылица упала на бок, крича, забила ногами. Глаза большие у нее стали.

— Отец! — закричала я что было духу, но кобыла визжала неистово, я перерезала ей горло. — Выйди, отец, при тебе хочу ответ дать царю степскому!

Первым выскочил Санталай, распахнул дверь, как был, босой и без шапки, и повис на двери, увидав нас и мертвую лошадь. Отец степенно за ним появился, посторонился брат, он вышел и все оглядел. Я знала уже, что он все, что скажу я, понял.

— У нас на свадьбу режут кобылу, Атсур, но эта падаль плохим была бы подношением. Потому не будет никакой свадьбы у нас. Долго ты здесь жил и не смог понять, что мы видим больше, чем нам показывают, слышим больше, чем нам говорят. Колдовством ты хотел Луноликой матери деву взять, но не бывать тому. Насилием ты хотел людей наших взять, но не бывать тому. Вы ездите на плохих лошадях и никогда не догоните люд Золотой реки. Ты приехал сюда женихом и был встречен гостем, нынче же я тебя изгоняю, как пастуха дрянных кляч, которым нечего делать близко от наших табунов. Езжай в степь к своим пяти женам, с ними сидеть тебе подобает, а не у нас, где и жены, и девы — свободные и не считают хозяевами вас.

Я это выпалила, хватило дыхания, и все замерли. Потемнели у Атсура глаза, Санталай испуганный из-за отца выглядывал, отец же спокоен стоял и тверд.

Степской царь не тронулся с места. Он молча продолжал глядеть на меня так, словно все не верил или думал, что слов моих не понял. Потом повернулся и громко крикнул что-то своим людям, те бросились к тюкам, а один, схватив Атсурова жеребца, побежал к Атсуру.

— Пять лет меня вы в плену держали, и я поклялся в своем сердце, что вернусь и отомщу. Но думал месть устроить тихую, думал увезти с собой царскую дочь и в степи подвергнуть ее позору — пустить по своим воинам, чтобы каждый имел ее себе девкой и каждого она ублажала, а через пять лет отпустить ее — пусть идет, куда хочет. Но вы хотите войны. Будь же по-вашему: пусть много истечет крови, пока весь ваш люд не сгинет с земли. Вот, вы слышите меня, теперь я не в сердце, а вслух говорю: я вернусь и убью барса!

Он прокричал последние слова, уже сидя в седле, а потом развернулся и пустился галопом. Достигнув своих суетящихся слуг, он кричал на них и бил плеткой, а после поскакал дальше, вон из стана. Слуги торопились с тюками, кричали друг на друга и один за другим пускались следом.

— Отец, позволь, я убью его! — сказал Санталай, пока еще был Атсур виден. — Я уверен, стрела его и сейчас настигнет.

— Не надо. Один волк стаи не стоит. Они все равно вернутся войною.

Вечером я лежала в постели и горячими глазами смотрела на потолочные балки, на ковры, укрывавшие стены. Моя кожа горела, мои губы спеклись, и кровь вытекала из трещин, когда я говорила. Горячие, алые витали образы надо мною, и сквозь них, сквозь трясучую лихорадку я слышала голос отца и ему отвечала.

Так мы говорили:

— Он нам лгал, — твердила я. — Он полон к нам ненависти. Он хотел мне позора. У него много жен в степи.

— Я не виню тебя, дочь. Как воин, ты поступила.

— Их люди не знают добра в сердце, они жестоки и бьют коней по глазам.

— Степь полна людьми, дочь. Им не хватает мяса и пастбищ. Они придут сюда все, и многих мы по именам не дозовемся после боя.

— Я знаю, отец. Но мы будем свободны. Мы будем биться за то, что есть мы сами, люд Золотой реки. Если б не война, степские все равно пришли бы сюда и без боя нас взяли. Они сделали бы своими женами наших дев, а своих дочерей нашим воинам отдавали бы в жены. В степи море людей, и оно поглотило бы нас своим жадным ртом, потопило бы своей дурной кровью, мы растворились бы в их серых людях и исчезли. Исчезла бы сама память о Золотой реке. Так было бы, стань я Атсуру женой.

— Духи давно войну предвещали. Но что толку, если останется после войны мало нашего люда? Мы так же исчезнем, растворимся среди темных, оставим свой путь и память о Золотой реке. Такое будущее я вижу.

— Нам надо уже сейчас уходить, отец. Собирай глав родов и назначай день. Говори: люд Золотой реки снимает зимние станы и уходит в кочевье.

— Духи молчат, дочь. Духи хотят, чтобы были мы здесь.

— Они хотят нашей смерти?

— Они хотят сильный люд на сильной земле.

— Но я не хочу гибели люда! Ты слышишь, отец? Пусть слышат и духи! Мы уходим к нашей Золотой реке! Зови глав всех родов, зови вождей линий воинов, зови охотников с дальних гор, пастухов с дальних выпасов, людей с Оуйхога! Скажи всем: мы уходим! Уходим! Уходим!

— Тише, тише, Ал-Аштара. — Чьи-то холодные руки нежно гладили мои щеки. Я открывала глаза и опять видела потолочные балки. Надо мною склонялась старшая дева в маске, я узнавала ее по глазам. — Дыму! — оборачивалась она в глубь комнаты, и чья-то встревоженная тень скользила, и меня обволакивало густым, терпким можжевеловым духом, а в рот текло горькое горячее травное варево. Моя голова безвольно падала, но я продолжала твердить:

— Позови отца. Скажи, чтобы звал всех. Пусть всем скажет, что мы уходим. Пусть просит у духов пути и направления. Мы идем к Золотой реке.