Почему именно Люксембург? Потому что, по словам этих самых куртье, исключительно Люксембург имеет с Францией особые соглашения по поводу недвижимости, и такие соглашения позволяют снижать налоговую нагрузку для их клиентов.

На сленге местных проныр вся эта операция называется «detirisation» (детиризасьон).

Ну, мне интересно было все это узнать. В таких случаях всегда открываешь для себя много нового. Да и предложение звучало заманчиво, тем более что ценную бумагу, по словам куртье, можно легко заложить и таким образом получить «дешевые деньги» для финансирования нашего бизнес-проекта.

И все-таки мне все это не очень нравилось.

Во-первых, я подозревал тут какую-то ловушку. Французские налоговики — очень хитрые люди, и раз они открыли эту фискальную лазейку, значит, знали зачем.

Во-вторых, потом, после операции «продажи-покупки», предполагались ежегодные платежи от нас люксембургской компании «за юридическое обслуживание», и суммы гонораров при этом назывались весьма «крепкие». Я опасался, что по неосторожности и в погоне за выгодой влезу в неожиданную кабалу.

Словом, я сомневался.

И правильно делал, что сомневался. Как показали последующие события, все эти конторы напичканы агентами полиции и французских налоговых служб, как булка нашпигована изюмом. Очевидно, мытари просто откармливают себе дичь пожирнее, прежде чем ее однажды ощипать и съесть с потрохами.

Разумеется, я консультировался с адвокатами. Адвоката мне посоветовали те же самые Жан-Кристоф и Ко.

Дело в том, что не такое уж это простое дело — найти хорошего независимого советчика. Если уж советоваться с адвокатом, то следует найти знатока, который специализируется в данном вопросе. То есть в вопросе оптимизации налогов, да еще и в отношении дорогой доходной недвижимости.

Понятное дело, что все юристы с такой «интересной» специализацией наперечет и на виду у мытарей, поэтому есть почти стопроцентная гарантия, что ваш адвокат и будет первым, кто сообщит о двусмысленной сделке налоговикам за спиной своего клиента. Ведь если он не пойдет на сотрудничество с «органами», ему просто не дадут работать по специальности.

Я чувствовал, что, хотя в предлагаемой операции, на первый взгляд, ничего незаконного нет, наверняка в этой схеме спрятана какая-то червоточина.

А может быть, мытари просто готовят себе поляну, засевают поле, чтобы в определенный момент собрать «урожай». И я, таким образом, просто собираюсь добровольно записаться «на откорм в мясной резерв».

Поэтому я все-таки сходил на консультацию именно к юристу, рекомендованному мне Жан-Кристофом, и не стал искать другого. Послушать невредно, а информация о моих намерениях в таком случае не выйдет из того круга, где она уже и так циркулирует.

Пожилой адвокат, к которому я направился, занимал офис во Дворце на Круазетт и по национальности был бельгийцем.

Дворец — на самом деле большой доходный дом, расположенный на набережной в Каннах. Внутри в тот день делали ремонт какие-то неприветливые и горластые рабочие. Здание изнутри выглядело проще, чем с парадного входа. В глаза бросался плохо скрываемый упадок, и на стенах всюду виднелись трещины.

Я поднялся по роскошной лестнице, покрытой ковром, и нашел нужный мне офис.

Пожилая женщина-ассистент с растянутым в улыбке суровым лицом проводила меня к своему патрону в тесный, обшарпанный кабинет.

Патрон приветливо улыбнулся, пожал мне руку и предложил кресло напротив своего стола.

Когда мы уселись, адвокат быстро и профессионально состроил участливую скорбную мину и сказал: «Ну, рассказывайте. Я бельгиец. Работаю здесь много лет, я тоже ненавижу французов, мне можно все рассказать откровенно».

После такого начала мне сразу захотелось уйти.

Разумеется, в этот момент я тоже не испытывал особой любви к французам. Но мою неприязнь к ним я считал своим личным делом и никому о ней не говорил. Кроме того, французы тоже бывают разные.

Вообще-то общеизвестно, что французов мало кто любит, кроме, пожалуй, восторженных русских барышень, насмотревшихся романтических кинофильмов. Несложно из этого банального факта сделать некое коммерческое клише и использовать его во время переговоров, чтобы расположить к себе собеседника-иностранца.

Но не только в этом дело. Я чувствовал, что адвокат врет больше, чем обычно (или прилично), и просто старается вот так незатейливо и грубо залезть ко мне в душу. Словом, доверия не возникло, я вежливо побеседовал о том о сем и ушел, обещая адвокату всенепременно подумать.