Дженни отхлебнула чаю и сказала:

— Я наблюдала за Мэри, когда мы ее допрашивали. Она наслаждалась тем вниманием, которым ее окружали. Я видела такое много раз. Дети, которым не хватает внимания, — самый подходящий материал для педофилов. Поэтому дети из больших семей чаще становятся их мишенью, причем не самые старшие и не самые младшие — тем обычно достается больше внимания. Педофил может ждать года три, прежде чем овладеет своей жертвой. В это время он входит в доверие к родителям, к детям, ко всем. Такая игра их ужасно заводит. Расставить ловушки, затаиться — это приносит им почти такое же наслаждение, как и само обладание.

— Наш мир безумен.

Дженни улыбнулась, стараясь смягчить тяжелый разговор.

— Мир не стал ни лучше, ни хуже, просто в последнее время мы больше об этом говорим. И правильно делаем, так ведь, Кейт? В прежние времена ребенку, над которым надругались, неоткуда было ждать помощи. Его родители страшно боялись, что кто-то узнает о случившемся. Насильник либо преспокойно откупался, либо уезжал в другое место, либо получал взбучку от отца ребенка, а полиции ничего не сообщали, дабы сохранить все в тайне. И такое до сих пор еще случается, ты же знаешь. Люди молчат о происшедшем, не понимая, что тем самым побуждают педофила браться за старое, вытворять мерзости с другими детьми.

Кейт кивнула и сказала:

— Я думаю, мы должны напугать Джереми Бленкли. По-настоящему напугать и заставить его говорить.

— Предоставь его мне, Кейт. Иди и постарайся узнать что-нибудь о нашем русском приятеля, а я буду работать в этом направлении.

— Ты настоящий друг, Джен.

Она улыбнулась:

— Я знаю. Однажды я тоже могу попросить тебя об услуге.

Кейт крепко сжала ее руку:

— Я всегда готова тебе помочь.

— Я знаю, дорогая. Я знаю.

Роберт Бейтман ласково улыбнулся девочке, сидевшей у него на коленях. У нее были темные волосы и выразительные глаза, но по росту и весу она явно отставала от детей того же возраста. В свои полтора года она едва могла ходить, еще не умела говорить и координировать движения.

Ее мать, Наташа Линтен, известная под именем Таша, внесла две чашки слабого чая. Поставив чашку Роберта на пол у его ног, она грубо схватила ребенка и сунула его в манеж. Туда же она положила младенца, которого родила совсем недавно, и сама уселась на пол, чтобы выпить чаю и выкурить сигарету.

В невероятно грязной комнате стоял спертый запах запущенного жилища, который, казалось, навечно въелся в стены многих квартир, посещаемых Робертом. Рисунок ковра на полу скрывали бесчисленные пятна: моча, фекалии и рвота, смешанные с остатками пищи и раскрошенным печеньем, втоптанным в ковер старшими детьми.

Мебель тоже была обшарпанная и вонючая. На стуле с влажным от мочи сиденьем устроился маленький мальчик и с восторгом разглядывал комиксы. Порой он улыбался, но стараясь при этом не издать ни звука.

Все это угнетало Роберта.

— Послушай, Таша, ты должна прибраться в доме.

Она осклабилась, выставив напоказ гнилые зубы:

— Отвали, Боб. Черт возьми. Я только что родила ребенка — не могу я сейчас присматривать за всей этой оравой и делать работу по дому.

— Вот именно, дорогая: ты совсем не присматриваешь за детьми, так ведь? Посмотри вокруг. Дети заброшены, дом тоже. В корзине для подгузников в ванной завелись черви, потому что ты не выносишь мусор. Таша, все это не очень хорошо.

Она рассмеялась:

— Пей свой чай и не нуди, черт тебя подери. Мать приедет в выходные и уберется, а я наконец смогу отдохнуть.

— Мне ведь придется написать отчет, Таша. Мы много раз давали тебе возможность исправиться. Мы поселили тебя в новую квартиру, а твою старую пришлось всю продезинфицировать. Ты клятвенно мне обещала, что начнешь жить нормально. Но ты только распиваешь чаи, куришь и треплешься со своими подружками. Скоро у тебя отберут детей, дорогуша, и я не смогу тебе ничем помочь. Это будет не в моих силах.

Дети плакали, их громкий рев действовал на нервы.

Таша схватила самого младшего ребенка и положила его на диван. Она развернула пеленки, и едкий аммиачный запах защипал глаза. Попка малыша была вся красная от сыпи, он заходился в истерическом плаче, молотя по воздуху ручками с судорожно сжатыми кулачками. Таша безучастно смотрела на него.

— Нет, ты только послушай, как он орет, горластое отродье. — Она ткнула его в попку булавкой, отчего рев стал еще громче.

— Прекрати! Прекрати немедленно, Таша!