Шрифт:
Так что бытовые документы, связанные с Шекспиром, до нас дошли и загадку его личности ни в коей мере не помогли разрешить. Скорее — загадали ее.
Какого же документа нам не хватает, чтобы снять «шекспировский вопрос» и для каждого здравомыслящего человека (поскольку энтузиастов исторических загадок невозможно унять никакими аргументами) развеять сомнения по поводу авторства? Счет из прачечной не подходит. Вероятно, рукопись, хотя бы несколько страниц текста, написанных рукой Шекспира? Ведь мы не имеем ничего, кроме шести (почти) не подвергаемых сомнению шекспировских подписей, включая три под листами завещания. Но и они важны, поскольку устанавливают образец почерка.
На сличении с этим образцом с достаточной мерой вероятности установлено наличие одного творческого автографа — полторы сотни строк в коллективной рукописи пьесы «Сэр Томас Мор». Это доказательство не признают вполне убедительным, хотя бы потому, что нет стопроцентной графологической гарантии.
В этом споре, кажется, никакие аргументы не будут приняты противной стороной. Однако аргументы в пользу того, что лондонским драматургом был уроженец Стрэтфорда, существуют, их немало, они известны. Иногда они до смешного просты…
Скажем, случай с Уильямом Давенантом, драматургом и создателем английской оперы. Когда Шекспир умер, Даве-нанту было десять лет. Его отец владел «Таверной Короны» в Оксфорде, мэром которого стал за год до своей смерти. Согласно преданию, восходящему к самому Давенанту, он был крестным сыном Шекспира, неизменно останавливавшегося в таверне его отца на пути из Стрэтфорда в Лондон.
Человек театра, все знавший о его закулисной жизни, Давенант любил рассказывать и то, что было, и то, чего не было, в том числе о Шекспире. В одной из его историй намерение рассказчика гораздо важнее того, достоверна ли его история. Она дошла в нескольких вариантах. Вот запись Джона Обри, создателя жанра биографии в Англии, лично знавшего Уильяма Давенанта:
М-р Уильям Шекспир имел обыкновение раз в год посещать Уорикшир и на своем пути останавливаться в том доме в Оксфорде, где его чрезвычайно почитали. (Я слышал от отца Роберта (брат Давенанта, католический священник. — И.Ш.),что мистер Уильям Шекспир осыпал его сотней поцелуев.) Сам же сэр Уильям, когда приятно проводил время за бокалом вина (when he was pleasant over a cup of wine)в компании ближайших друзей — таких, например, как Сэм Батлер, автор «Гудибраса» (антипуританская сатирическая поэма. — И.Ш.),и других, — говаривал, что ему казалось, будто пишет он, вдохновленный тем же духом, что и Шекспир, и был не против того, чтобы считаться его сыном (seemed contented enough to be thought his son).Рассказанная им история портила репутацию его матери, ибо выходило, что она — потаскуха (whereby she was called a whore).
Честь считаться сыном Шекспира, кажется, была Давенанту дороже (по крайней мере, когда он «приятно проводил время») чести родной матери. И все это ради того, чтобы породниться с бездарным актером-пьяницей или безжалостным ростовщиком (каким Шекспира любят представлять антистрэтфордианцы)!? Предположить, что Давенант не знал о том, кто был подлинным автором шекспировских пьес, нелепо.
История с Давенантом причудлива, но показательна — независимо от степени ее истинности, она, безусловно, демонстрирует, что для столь осведомленного современника, каким был Давенант, человек из Стрэтфорда и прославленный Шекспир — одно лицо.
Немало есть свидетельств современников (явно не рассчитанных что-то доказывать или опровергать), в которых великий поэт и обычный человек театра предстают нераздельно соединенными. Томас Хейвуд, один из самых многопишущих драматургов эпохи, выступал соавтором едва ли не со всеми, включая, видимо, и Шекспира; подводя жизненный итог в амбициозной поэме «Иерархия благословенных ангелов» (1635), он с сожалением писал о том, что поэты при жизни не заслужили даже обращения по своему полному имени: «Медоточивый Шекспир, чье завораживающее перо / Владело радостью и страстью, оставался Уиллом».
Такого рода беглые свидетельства важны, поскольку совершенно непредвзяты. Их никак не спишешь на «игру в Уильяма Шекспира» (или на ее опровержение), которой антистрэтфордианцы объясняют всё, что иначе в их теориях не имеет объяснения. И прежде всего в игре необходимо задействовать Бена Джонсона. Крупнейший драматург и поэт эпохи, центральная фигура лондонской литературной и театральной жизни, он был другом, соперником, оппонентом Шекспира, о чем вспоминали многие и о чем — что особенно важно! — не раз говорил сам Джонсон. Шекспир-актер играл в его пьесах, чему свидетельство — списки исполнителей, приложенные к их изданию. О поединках остроумия между Шекспиром и Джонсоном вспоминали современники, следы этих поединков — в их пьесах и в воспоминаниях Джонсона. Он не раз посмеивался над Шекспиром и критически отзывался о его стихах, поясняя: «Я любил его и чту память не менее, чем кто-либо еще, но по эту сторону идолопоклонства». Именно Джонсон откроет посмертное издание шекспировских пьес своими стихами «Памяти возлюбленного мною автора мастера Уильяма Шекспира и того, что он оставил нам».
Там есть немало строк, постоянно цитируемых и обсуждаемых шекспировскими биографами. И там же есть словосочетание, даже не воспринимаемое как цитата, поскольку вошло в язык и культуру — «сладкоголосый эйвонский лебедь» (sweet swan of Avori).Его, в сущности, достаточно, чтобы поставить точку в «шекспировском вопросе» (даже не задаваясь им), поскольку ни один из претендентов, кроме Шекспира, не родился на берегу Эйвона (хотя иногда пытаются задействовать и какой-то другой Эйвон). В отношении Джонсона антистрэтфордианцам приходится просто вывести его из игры, утверждая, будто он был ее участником — одним из тех, кто знал личность подлинного автора, воспевая Шекспира. Это едва ли не исходная обманка, с которой начинается «шекспировский вопрос».