Дальше я не слушал, дальше покатился очередной фантазм: Жохова – ведьма-самоистязательница, мать ее – прорицательница, Пятахин сам видел, как она на болоте синих лягушек собирала…

Ну и так далее, а в промежутках бездарный тусклый свист через нос.

А потом Пятахин резко остановился и принялся рыться в карманах.

– Ну и? – спросил я.

– Компас потерял, – признался Пятахин. – Когда тряхнуло, из кармана вывалился…

И сделал неожиданный вывод:

– Это Жохова меня, наверное, прокляла.

– И что делать? – спросил я.

– А, ничего, – отмахнулся Пятахин. – Я заметил по солнцу, так и двинем.

Пятахин пальцем обозначил направление.

– Через полчаса будем там, – с отвращением сказал Пятахин. – А я надеялся, целый день ее будем искать, хоть отдохнем от этих… Слушай, Бенгарт, а тебе ведь Сандра нравится, да?

Я пожал плечами.

– Молодец, правильно действуешь. Я это к тому, что вот так и надо – друганешь с Сандрой, потом вместе в Раммштайн сваливаете…

– Я и так могу в Германию, – напомнил я.

– Ах, ну да, ты же швабская шкура. Так это, значит, голос крови. Она немка, ты немец, вот у вас и влечение, понимаю. А мне вот Снежанка нравится. Я ее еще в пятом классе наметил, только у нее сейчас Дубина в друзьях. Но это ничего, его скоро в полицейскую академию отправят.

– А она в училище химзащиты собирается, – немного испортил я ему настроение.

– В химдым, значит, едет, – не огорчился Пятахин. – А я тогда на филфак поступлю, там до химдыма рукой подать. И снова будем вместе, как Инь и Ять…

И Пятахин рассказывал, как здорово им будет жить со Снежаной, как они будут вместе ездить в Турцию, петь караоке и прыгать с парашютом, хорошо-то как.

Мы почти два часа пробирались в сторону ракеты и никак не могли пробраться, а он все болтал и болтал. А лес почему-то не заканчивался, тянулся и тянулся, хотя по солнцу мы шагали вроде верно, и все это в придачу накладывалось на боботанье…

Кошмар. Когда начался третий час, Пятахин пришел к выводу:

– Жохова меня, кажется, реально прокляла. Если бы не прокляла, мы бы не заблудились.

На самом деле как-то странно.

– Заклятье наложила – чтобы мы плутали и плутали.

– Просто один дурень компас потерял, – напомнил я.

– Я не виноват. Жохова прокляла, я и потерял. Теперь мы тут всю жизнь гулять будем!

Я подумал, что Пятахин все-таки с отклонениями.

– Пить хочется, – сказал Пятахин. – Жохова подсыпала вчера в кисель побольше соли, а потом сахара, чтобы скрыть. И вот теперь я мучаюсь.

На самом деле стало довольно жарко. Солнце разогревало землю, утренняя вода быстро испарялась, воздух над сыринами колыхался, отчего меж осин натягивались бесформенные радужные фантомы, так близко, что я пробовал их потрогать. Хотелось пить, Пятахин предлагал напиться из лужи, но я запретил, рассказав, как туристы из соседнего города пропали, а потом их нашли возле такой вот лужи, они сидели вокруг совсем дохлые, и лесные мыши уже отъели им носы.

Пятахин передумал пить, сказал, что еще немного помучается.

Два раза обходили топи. С виду вроде полянка полянкой, травка зеленая, цветочки синенькие, все так ровненько, солнечно, но топь топью, а вот когда шли туда, никаких топей, кстати, не встречали. Пятахин показал мне корягу, торчащую из зелени, и уверял, что это оленьи рога, старые олени приходят сюда петь лебединую песню, вот примерно как Жохова над прорубью…

Гарь.

Гарь мне больше всего понравилась. У деревьев были дочиста обгрызены ветки, отчего они стали похожи на черные карандаши остриями в небо, земля почему-то порыжела, наверное, из-за глины, и мухоморы, красные и совсем с виду игрушечные, весело прыгали под ноги. А дальше, в глубине темного мертвого леса, между черными сгоревшими стволами, подрагивали огненные капли. Воздух пылал рубинами, они висели перед нами безо всякой поддержки, между небом и землей, и я не мог никак понять – как. Это создавало какой-то невероятный объем, я стоял перед аквариумом, только в нем не было воды и стенок, вместо воды были солнечные лучи, которые отражались под разными углами.

– Однако… – сказал Пятахин, который, кажется, тоже проникся. – Роса в паутине застряла… Надо обойти, говорят, в таких местах пауки нехорошие…

Я не спорил.

Двинулись в обход. Паутина продолжала сиять, внутри нее проживал разноцветный дым, складывающийся в переливчатые образы, или казалось это мне…

Гарь закончилась так же неожиданно, как началась, выгорело километра полтора леса. Идя поляной, я еще долго оглядывался на это сиянье и жалел, что нет со мной камеры.

– А ты знаешь, что Жохова перед сном чеснок жует? – спросил Пятахин. – Я сам видел, достает из кармана головку – и жует, жует.

– Микробов, наверное, опасается, – предположил я.

– Да ничего она не опасается, ей просто нравится чеснок. А если по правде…

Он стал говорить тише:

– Она боится, что ты на нее ночью бросишься.

Я запнулся на ровном месте и чуть было не распорол щеку себе о сучок ели.

– Она сама призналась, – прошептал Пятахин. – Я слышал – жует чеснок и говорит – вот, боюсь, Витька Бенгарт на меня как-то странно посматривает…

– Я на нее не посматриваю! – не выдержал я, поддался.