Я: Нет.

Действительно не люблю чипсы.

Она: Можно мне его взять?

Я: Держи.

Она: Спасибо!

Ведёт себя, как малое дитя (из наблюдений за прошедшую неделю): капризничает, клянчит, говорит глупости. Уже сама мать. Часами разговаривает по телефону со своим немецким бойфрендом. Ребёнок, мать ребёнка.

Бойфренд потом увидит меня в столовой с компьютером и спросит: не нужен ли мне Photoshop CS3. Я отвечу ему, что он у меня уже здесь проинсталлирован. А Illustrator? Тоже. А InDesign? Тоже. DreamWeaver? Есть. After Effects? Есть. Premiere? Есть. Из интернета брал? Ага. Ну, если что понадобится — обращайся! Хорошо. Бойфренд очень похож на пациента. Хотя его пристрастие к Adobe я всецело разделяю.

Отобедав, иду дописывать своё первое письмо — историю отделения 5.2. К семи возвращается Царко, ложится спать, и это знак для меня — компьютер в шкаф остывать, я с книжкой — в комнату отдыха, ать-два. Каждый раз при этом замечаю, что сосед прячет кошелёк из своих штанов под подушку. Царко, я не вор.

Царко — параноик. Об этом я узнаю позже.

Спускаюсь вниз. Сперва надо выпить горячего какао. Не могу найти пачку. Шарю по всем шкафам на кухне. Они так же, как и во всех прочих отделениях, подписаны. Но открыть шкафчик, оценить его содержание и закрыть получается куда быстрее, нежели сверяться с наклейками.

Недружелюбный грубый голос: Что ты ищешь?!

Я (поворачиваясь к нему, нет, к ней): Какао.

Женщина лет пятидесяти с чёрной бородкой (зовут Эльвира): Я тебе покажу. Вот здесь.

Идёт показывать.

Я: Там нет. Я уже смотрел.

Она, тем не менее, открывает тот ящик.

Она: Тогда в столовой.

Я: Там я тоже смотрел. Нигде нет.

Она: Надо спросить у сестёр.

Эльвира здесь хозяйка. Она очень услужливая. Строгая, явный диктатор, некрасивая, при этом приятная. Она низкого роста, полная. Курит.

Иду к медсестре. Та находит заветную пачку с зайцем в закрытом шкафу с запасами. Нужно вскипятить воду. Чайник (о нет!) точно такой же, как был у меня всё то время, что я прожил на Wunschdorfer StraЯe. До того он кипятил воду всей моей семье. Это теперь не просто чайник, это ежедневное напоминание. Я так же, как и тогда, держусь за его ручку в ожидании последних секунд закипания воды. Думаю, что глупо вот так стоять и держаться за него, но он словно моя традиция. Не знаю, как это объяснить словами. Уехав в Питер, я отнёс свой чайник на помойку. Теперь он здесь передо мной.

Трясущейся рукой насыпаю какао в чашку. Почему всё время трясутся руки? Таблетки? Каждый раз одно и тоже, когда имею дело с этим порошком… Вода закипает.

Зашедший на кухню медбрат озадаченно спрашивает: Вы какао водой заливаете?!

Я: Да.

Он: А я всегда только молоком. В первый раз такое вижу, чтобы водой.

Сознаюсь, что я варвар. Про молоко, когда впервые в 5.2 решился на какао, мысли не было. Залил кипятком плюс сахар, понравилось, пью так дальше. Да и сейчас бы не стал связываться с молоком. Я — ленивый варвар.

Ещё я ем киви неочищенными. С мохнатой кожурой. Лишь откусываю жёсткую попку.

Однажды мне повезло. Выдавали по два киви в одни руки. Никто их есть не стал. Я устроил пиршество.

А ещё я варваром бреюсь всю свою жизнь: без пенки и без одеколона под конец.

Медбрат: Ну, как вам нравится у нас?

Я: Да я пока совсем свежий здесь. Всё нормально.

Шучу с ним на тему хаджа вокруг ёлки. Видно, что он эту «шутку» не понимает.

Эльвира медленно ходит в холле туда и сюда, часами. Всегда пытается поймать взгляд мимопроходящих. Охотно приветствует тех, кто говорит ей «Hallo, Elvira!». У неё грубый и очень сильный грудной мужской голос. Этот голос однажды меня озадачил. На втором этаже, где я живу, в коридоре висит телефон для пациентов. Эльвира говорит громко и чётко. Мне слышен весь разговор через стену.

Эльвира: Да, бабушка!

Бабушка! У неё есть бабушка!? Сколько же ей лет? Она выглядит пожилой. Явно к шестидесяти.

Эльвира произносит некоторые фразы с читаемой горечью. Говорит, что ведёт себя хорошо, что её уже можно забирать. Неслышный мне голос её бабушки по явному из контекста смыслу отвечает, что внучке следует ещё подлечиться. Эльвира чуть ли не со слезами выпрашивает позволения вернуться в семью, домой. Она уже очень давно здесь. Сколько же можно!

Я вспоминаю свои разговоры с Таней. Всё один в один. Этот мой голос навзрыд. Я изменился. Я стал другим. Я стал лучше. Дай мне шанс показать это!

Далее Эльвира договаривается о том, в какой день и час бабушка позвонит ей вновь. Она явный диктатор по характеру, но готова на всё, лишь бы её любили. Охотно помогает новичкам в ориентации, собирает несъеденное (колбасу, сыр, джемы) на чистую тарелку, накрывает плёнкой и относит всё это добро в холодильник. Вечером с этих запасов кормятся многие пациенты, я — в их числе. Эльвира добровольно заведует порядком на кухне. Что толку назначать туда дежурных?!

Однажды она подходит к Анэтте и спрашивает, будет ли та есть свой йогурт. Та (недовольно): Да, буду!