— Привыкаешь? — спросил он меня.

— Ничего не сделаешь, — ответил я.

— Вот отвоюем барскую землю, всех наделим, — проговорил Иван.

— Стражники, слышь, приехали в имение, — заметил ему дядя Федор.

— В народ не осмелятся стрелять.

— Кто их знает!

— Такого приказу нет. Сам я был на войне… Воевал, а за что?

Внезапно лицо его покрылось испариной, глаза округлились, кадык закатился под подбородок, и он свирепо крикнул:

— Придут солдаты из Маньчжурии, они им тогда…

— Что ты все кричишь, Иван! — упрекнул его дядя Федор. — Коров распугаешь.

— Не коров, а вон кого пугать надо.

— Кого?

Иван гневно уставился на старика, потом весело рассмеялся и спросил:

— Сторговался, что ль, продать свою душу черту?

— В полсотне все дело, — так же весело ответил дядя Федор.

— Во–от. С крупными помещиками драки затеваем, а мелкие сами, как опенки, растут.

— Опенки на гнилых пеньках бывают.

— Так и есть. Ну, придут из Маньчжурии, раскорчуют все, — утешил Иван.

— Ждать долго. Сеять пора. Чужие вон засеют.

— А колья?

— Что колья! На них надежды, как на шапки. Тоже грозились япошку шапками закидать, а, глядь, он и всыпал.

— Стены-то хороши были, да столбы гнилые, — заученно ответил Иван. — Нетто мы уступили бы Ляоян, если б не Куропаткин? Японцы бежать к вечеру собрались, а наши с утра удирать начали.

— Вот зато вам и земли не дадут. Хотели отнять Маньчжурию, глядь, Порт–Артур сдали.

— Зато теперь ученые стали. Башка варить начала. Небось не зря забастовки в городах. Нам тоже надо так. А мы: я — за твою спину, ты — за мою.

Иван кричал, ругался. Кто поддакивал ему, кто молчал, боязливо косясь на соседа.

— Куда погнало царя воевать-то! — крикнул сапожник Яков, сосед дяди Федора. — Там и солнце-то, слышь, не заходит. Покрутится на одном месте и опять дует в обрат по небу. Кругом все моря да моря — куда ни плюнь. Зачем нам моря? Земля нам нужна.

— Земля и там есть, — ответил Иван, — только она ни к чему. Своей у нас много.

— Сбоя у господ, — раздался чей-то голос.

— Пора лишить их. Как пахать они не умеют, отрезать им на едока по пять десятин, и хватит.

— Земля божья, — подошел Василий Госпомил, — он ей владыка.

— Иди ты с владыкой к Матане под сарафан! — огрызнулся на него Иван.

— За такие слова батюшке на исповеди целковый отдашь, и то не возьмет. А господь сказал: не пожелай земли ближнего твоего, ни вола его, ни осла его, ни всякого…

— Как ты, дурака его! — подхватил Иван.

Василий всплеснул руками и пошел к плотине.

Мне надоели эти разговоры о земле. Говорят, грозят, ругают кого-то, а сами боятся.

Уже вбили ряд кольев, плели плетень, сваливали землю, мешая ее с мелким камнем, глиной.

Ловко орудуя топором, колья тесал Кузьма, Настин отец. Лезвие топора блистало на солнце, как зеркало.

Он в пиджаке, сапоги на нем крепкие, картуз сдвинут на затылок. Лицо его очень схоже с Настиным, особенно глаза. Он моложе моего отца лет на десять. Настя — старшая дочь. У них пятистенная изба, лошадь с жеребенком, корова, крепкий двор, амбар, мазанка, погреб. А у нас и топора-то в хозяйстве нет!

Мне хотелось поговорить с ним. Преодолевая робость, подошел.

— Бог помочь! — осекшимся голосом сказал я.

— Спасибо, — улыбнулся он.

— Небось хватит! — кивнул я на заготовленные колья.

— Пригодятся, — отбросил он заостренный кол в кучу. — Как дела идут?

— Дела нетрудные.

— Училище бросил?

Я покраснел от обиды.

— Нет, не бросил, дядя Кузьма. Я не совсем пропащий. Это нужда вот заставила. Я только одно лето попасу.

— И нужду прогонишь?

— Прогнать — не прогоню, а как-нибудь…

— Нужда — она не свой брат. Пора бы вот дождям выпасть, а их нет. Из города слухи от ученых, будто недород опять будет.

— Из города много разных слухов, дядя Кузьма.

— Каких?

— Всяких. Разь не слышал?

— А ты что знаешь? — строго посмотрел он на меня.

— Забастовки в городах идут, с флагами ходят, вот что я знаю, — выпалил я, и сердце у меня замерло.