Шрифт:
— Что с ним сталось?
— Исчез. Вероятно, умер.
— А кто возглавлял работу с листовками?
— Вальтер Хайнике, молодой токарь по металлу, у него была броня. Он замечательно играл на своей серебристой трубе. Его соло пользовались большим успехом. Спокойный, рассудительный, он руководил работой с листовками.
— А с ним что сталось?
— Казнен.
— И Пелле тоже?
— Исчез.
— И Ева Ланг тоже?
— Я с тех пор ничего о ней не слышал.
— Значит, в живых остались только вы и Пауль Ридель?
— Насколько я знаю — да.
— А Ридель тоже работал с вами?
— Только первое время. Его несколько раз вызывали в гестапо, после чего он, надо полагать, потерял охоту к листовкам.
М. задумался. Затем последовал основной вопрос. Я понял: он, как старый юрист, был уверен, что в ответе на этот вопрос найдет корень любого дела. Для него тут была подоплека любого преступления, любой жертвы, любой страсти. Он попросту привык в начале всякого рассказа слышать о бездонном взгляде той или иной сирены, а затем отталкиваться от этого фактора. Он принимал тривиальное явление за правило.
— Кто была эта женщина?
Скрывать не было никакого смысла. С тех пор прошло слишком много времени.
— Будьте откровенны, — сказал он. — Дело прошлое. Скажите, вы не замечали, что каждое преступление, каждое действие, совершенное под влиянием аффекта, даже каждый поступок с годами приобретает в наших глазах иное качество? Убийство, случившееся двадцать лет назад, вряд ли кого-нибудь волнует. Все — вопрос времени. Если убитый сгнил в земле — тем самым на земле уже разрешен вопрос о вине и об искуплении. Больше того, каждый умерший умирает вторично в коре нашего головного мозга много лет спустя, истлевает вместе с воспоминаниями. Тут существует некая таин-ственная параллель. У меня как раз был соответствующий случай. Спустя девятнадцать лет после убийства преступница предстает перед судом с блаженным лицом и отсутствующим взглядом. В данный момент она в провинциальной психиатрической больнице.
— Да, но то уголовное дело.
— Ну, разумеется, разумеется, я ведь говорил только о том, что знаю по опыту, как меняется качество всякого суждения в зависимости от времени. Итак, вы можете спокойно рассказать об этой женщине.
— Звали ее Ева Ланг, она была сестрой милосердия. Сколько-то времени работала в больничной лаборатории, затем ее уволили.
— Почему?
— Не чистокровная арийка. Ее бабушка была недостаточно хороша для тогдашних правителей.
— Но звезду она не носила?
— Нет.
— И Пауль Ридель любил ее?
— Во всяком случае, он всегда ждал ее у выхода и смотрел на нее собачьим преданным взглядом.
— Расскажите о ней подробнее. Как вы с ней познакомились?
3
три часа ДЕСЯТЬ минут
Я вижу, вижу, как она идет в сумерках по улице, она идет по мостовой мне навстречу. Лицо у нее бледное, как и тогда, когда я ее увидел впервые…
Пауль, шедший с ней, поздоровался, и мы остановились. В тот вечер было довольно холодно. Пауль зябко повел плечами и сказал:
— Это сестра Ева, то есть фрейлейн Ланг. Сегодня ее уволили.
Я стоял на улице, и на меня сыпался мелкий дождь с изморозью. Я посмотрел на Еву и спросил:
— Почему?
— В больнице — новая старшая сестра, нацистка, она сейчас же уволила фрейлейн Ланг, она считает недопустимым, чтобы фрейлейн Ланг оставалась на государственной службе.
Ева взглянула на меня. Насмешливо вздернула верхнюю губу и сказала с неподражаемой интонацией:
— Старшая сестра милосердия награждена кровавым орденом [1] .
Дико звучащая фраза, я не забыл ее, потому что это была первая фраза, которую я услышал от Евы. Это была фраза, которая могла прозвучать лишь в те времена и лишь в той стране.
Я спросил:
— Вы неарийка?
— Только наполовину.
— Но звезду она не носит, — поспешил заявить Пауль.
1
Имеется в виду национал-социалистский «орден Крови».
— Моя мать была еврейка. Да, я не обязана носить звезду. Я очень рада, что вылетела оттуда.
— Что же вы предполагаете теперь делать, фрейлейн Ланг?
— Пока не знаю. Может быть, торговать по карточкам селедками.
— А нельзя ее устроить к нам? — предложил Пауль.
— К нам?
— Да, она певица.
— Правда?
— О, Пауль преувеличивает. Я пела иногда на вечеринках или в рождественские праздники для больных. О, я не соловей и даже не чижик.