Шрифт:
Распутин ответил на звонок, не вставая с колен, явно не в силах скрыть восторг в голосе.
— Da?
Последовала долгая пауза, пока монах выслушивал речи звонящего.
— Весьма удовлетворительно, — изрек он, коснувшись своего наперсного креста толстым пальцем. — Но, кардинал Бернард, мы ведь всегда можем встретиться для обмена в Санкт-Петербурге? Я бы с радостью оказал вам русское гостеприимство. Во время последнего визита отец Корца весьма насладился им.
Томми подскочил, едва не свалившись с перекладины.
Он и забыл имя того священника, но узнал его, как только оно прозвучало.
Корца.
Прежде чем он успел пораскинуть умом над этой новой загадкой, Распутин оскалил зубы, обнажив свои длинные клыки.
— Тогда, значит, нейтральная территория, — хмыкнул он. — Что скажете насчет Стокгольма?
Какое-то время еще Григорий слушал, потом простился и прервал связь. Вскарабкавшись на ноги, монах устремил взгляд на лед и стоял так долго-долго.
Томми боялся пошевелиться и потому наблюдал и ждал.
Затем Григорий запрокинул голову и поглядел прямо на Томми с улыбкой, по сравнению с которой даже окружающий лед казался теплым. Должно быть, Распутин с самого начала знал о его присутствии. Томми заподозрил, что монах перешел на английский намеренно, чтобы он наверняка понял самую суть разговора.
Но зачем?
Распутин погрозил ему пальцем.
— Поостерегися там. Оно, может, ты и ангел, да крылышков еще не отрастил. Я уж позабочусь, чтоб ты обзавелся парочкой, прежде чем мы тронемся в путь-дорожку.
Грубый смех эхом раскатился по палубе.
Что он хотел этим сказать?
Томми вдруг ощутил, что находился в куда большей опасности, чем всего минуту назад. Он молился, чтобы кто-нибудь спас его, воображая лицо отца Корцы. Вот только хороший этот священник или плохой?
Глава 22
19 декабря, 13 часов 51 минута
по центральноевропейскому времени
Кастель-Гандольфо, Италия
Потеряв голову от крови и пламени, Рун оторвал губы от уст Элисабеты и коснулся ее горла. Провел языком вдоль жил, некогда полнившихся ее пульсом.
Элисабета застонала под ним.
— Да, да, возлюбленный мой…
Его клыки удлинились, готовые пронзить ее нежную кожу и испить то, что она преподносит.
Ее алебастровое горло манило.
Наконец-то он воссоединится с ней по-настоящему. Ее кровь снова побежит в его жилах, как его кровь течет в ней. Он опустил свои алчущие и жаждущие губы к ее манящему горлу.
И открыл уста, обнажая крепкие зубы перед нежной плотью.
Но прежде чем успел вонзить их, чьи-то руки внезапно вцепились в него и, оттащив от Элисабеты, припечатали к каменной стене. Корца рычал и отбивался, но противник держался, будто волк на олене.
Послышалось два щелчка. Потом к первой паре рук присоединилась еще одна.
Когда застлавшая взор алая пелена мало-помалу спала с глаз, Рун увидел Элисабету, прикованную за руки к ложу и бьющуюся в попытке вырваться. От палящего прикосновения серебра на деликатных запястьях, которые он только что исцелил и целовал, вздулись волдыри.
Надия и Христиан распяли Руна у стены. Будь он в полной силе, кое-как сумел бы стряхнуть нападающих, но сейчас он был еще слаб. Их слова пробились к нему сквозь туман, обволакивающий сознание, оказавшись молитвами и напомнив ему, кто он есть.
Внезапно выдохшийся Рун обвис у них на руках.
— Рун! — Хватка Надии не ослабевала. — Помолись с нами!
Подчинившись велению ее голоса, Корца зашевелил губами, заставляя себя произносить слова. Жажда крови понемногу схлынула, но покой на место нее не приходил, оставляя по себе лишь зияющую пустоту, надрыв и изнеможение.
Двое сангвинистов повлекли его прочь из застенка, и Надия заперла дверь.
Отнеся Руна в одну из соседних камер, Христиан уложил его там на кровать.
Теперь я тоже узник?
— Исцелись, — Надия вложила в его ладонь флягу с вином.
Она и Христиан закрыли и заперли дверь темницы.
Рун повернулся на своей заплесневелой лежанке навзничь. Комнату наполнял затхлый дух прелой соломы и каменной пыли. Он жаждал вернуться в каземат Элисабеты, забыться в благоухании крови. Обеими руками вцепился он в свой наперсный крест, позволяя серебру обжигать ладони, но оно не помогало вернуть сосредоточенность ума.