— Она… Она в сознание приходила? — зачем-то спросил я.

— А я почем знаю? Может приходила, может нет. Тебе-то какое дело, раз сбежал.

Сбежал.

Именно так заклеймил меня чужой человек.

То же буду слышать я и впредь из уст других.

Сестра взялась за каталку, чтобы вытащить ее в коридор.

— Вещи ее забери, — добавил она. — Там, в тумбочке.

Я заглянул в тумбочку. Там лежали теплые кофты, носки, платочки. Все мамино, еще хранящее — несмотря на вонь больницы — ее привычный и нежный запах. Я стиснул зубы, пытаясь не разрыдаться прямо тут.

Сгреб все в охапку и пошел вон.

— Мешок вон еще забери! — крикнула вдогонку медсестра.

— Какой мешок?

Я вернулся, как сомнамбула, и увидел, что за маминой тумбочкой стоит тяжелый холщовый мешок с чем-то сыпучим.

— Это… что?

— Овес.

— Какой… овес?

— Обыкновенный, — пробурчала она, потом-таки пояснила. — Ей кто-то из больных посоветовал отвар из овса пить, вот она попросила и ей какая-то крестьянка из дому привезла…

Над кучей овса, рассыпанного мною на больничном дворе, кружились и галдели счастливые птицы.

Воробьи, голуби, вороны…

Словно чьи-то души, вернувшиеся в ином обличье. Точно, как учили мои любимые верования.

Вставал рассвет.

Рассвет без мамы.

Все умерло.

Умерла мама.

Оборвалась незримая пуповина, державшая меня при ней.

Смерть мамы сокрушила меня наповал.

Рядом с нею смешными недоразумениями казались два неудачных поступления в Академию изящных искусств и все прочее, бывшее раньше.

Тогда я испытывал лишь удары судьбы.

Сегодня судьба меня просто убила.

Жизнь моя, хоть и полная внешнего блеска никогда, не была радостной и в ней всегда недоставало нежности, тепла, простых человеческих отношений.

Меня никто никогда не любил, кроме мамы. И я никого не любил, кроме нее.

Она оставалась единственным человеком, достойным моей любви.

Сам мир, в котором я был вынужден жить, заслуживал хоть капли любви только благодаря тому, что в нем оставалась мама.

Теперь мамы не стало.

Причина.

И в моей жизни не осталось больше места для любви.

К кому бы и к чему бы то ни было.

Включая весь мир.

Отныне я был в состоянии только ненавидеть.

Повернувшись, я хотел идти домой.

Как вспомнил, что с наступлением дня меня ждет в похоронное агентство. Где предстоит заказывать гроб, катафалк и похороны.

А все это, кажется, делается лишь по больничной справке.

Все измученное существо мое противилось тому, чтобы снова войти в это дышащее смертью здание.

Но я пересилил себя и вошел.

Долго расспрашивал, кто мне может дать справку.

Выяснилось, что дает ее какая-то особая служба, но подписывает лечащий врач, который ответственен за смерть моей мамы.

Лечащим был именно тот, в золотых очках, с которым я разговаривал.

Я опасался, что его сейчас еще нет в больнице — и мне придется прийти сюда еще раз, чего моя душа просто не выдержит…

На мое счастье, он был еще тут. Или уже тут — в моем отуманенном сознании плохо различались эти понятия.

Мне сказали, что он сейчас в прозекторской.

Что это за заведение, я не успел сообразить.

Просто пошел по нужной лестнице, открыл дверь с указанным номером — и на меня обрушился поток яркого света.

Под мощными лампами стоял стол.

На столе лежало тело.

Врачи собирались его вскрывать, чтобы точно установить причину смерти — я наконец вспомнил, что такое прозекторская.

Желтое тело в лучах нестерпимого света готовилось к последним мукам…

Мне не сказали, кто это.

Я узнал чутьем, как зверь издали видит родного.

Ссохшееся тело моей мамы.

Совсем маленькое, именно оно лежало на столе.

Пытаясь не впустить в себя зрительный образ, я против воли успел заметить ее груди.

И тут же зажмурился и вышел вон, затворив дверь.

Но маленькие, высохшие, состоящие из одних лишь ненатурально черных сосков и сделавшиеся плоскими груди моей мамы горели в моих закрытых глазах.