Позднее я узнал, что обвалилась часть лесов, перегруженных натасканными туда кирпичами. Никто не пострадал, но весь квартал был завален обломками кирпича, падавшего в высоты четвертого или пятого этажа.

Если бы не задержка из-за шнурка… неизвестно писал ли бы кто-нибудь сейчас эти строки.

Случай стопроцентно укрепил мою веру в силу Провидения.

А также вселил простую, но совершенно ясную истину: я действительно бессмертен.

Надо ли говорить, что ни в школе, ни просто во дворах у меня никогда не было друзей.

В школе меня не любили. За многое; практически за все.

За то, что я мог отуманить одноклассников своими речами и увести бог знает куда, а потом бросить полными идиотами. Этот школьный опыт привел меня к важному выводу: эстетическая власть над людьми сколь всесильна, столь же и уязвима. Истерическое поклонение кумиру может в любой момент смениться столь же истерической ненавистью, если сделать неверный ход. Или забыть о необходимости постоянно поддерживать огонь поклонения.

Кроме того, во мне видели соперника. Да, соперника в борьбе за девочек, которых хотя и было в достатке, но на каждую красивую находилось несколько претендентов. И зная мою неистовую страсть к словам и способность мгновенно запудрить мозги, мальчики опасались, что мне ничего не стоит отбить и увести любую из них. Они ведь не знали, что любовь была мне недоступна и противоположный пол меня не интересовал, пока впереди горела вершина художнического мастерства.

Отличники презирали меня за плохие отметки. Видя причину в моей лени и глупости. Они, несчастные зубрилы, были не в состоянии понять величие моего ума и ненужность утлых школьных знаний, ради которых они просиживали задницы над учебниками.

Другие были наделены некоторыми художественными способностями. Кто-то немножко тяготел к музыке, кто-то умел кое-как рисовать. Мальчики из культурных семей приватно учились музицировать едва ли не с младенческого возраста — и в отличие от меня, пытавшегося подбирать Вагнера на подаренном мамой рояле, спокойно играли любую пьесу по нотам. Другие брали такие же уроки рисования. И знали теоретически все, до чего я доходил сам. Не наделенные сотой долей моих совокупных талантов, они прошли краткий курс знаний и смотрели на меня свысока. Как на выскочку-самоучку, рвущегося в художники.

Начитавшись тоненьких книжечек и обогатясь взрослым умом к концу своего школьного пребывания я уже совершенно четко осознавал, что наделен харизмой. Так в моих любимых мистических верованиях именовалась совокупность черт человеческой личности: привлекательности, обаяния, энергетики, целеустремленности, и так далее — которая позволяла человеку встать выше всех и повести за собой. В своей харизме я не сомневался, проведя несколько опытов над одноклассниками.

Но поумнев, я понял также, что харизматическая личность, остающаяся в бездействии, воспринимается окружающими как потенциально опасная. Подобно человеку с заряженным пистолетом. Если он защищает толпу от врагов, то он свой и ему верят. Но если он просто держит готовое к бою оружие, то с равной степенью можно предположить, что он направит его против самой толпы.

Я бездействовал. Поскольку не собирался увлекать за собой ни баранье стадо своих одноклассников, ни облезлых павианов-учителей. Они были мне глубоко безразличны.

Но все это играло свою роль.

Школьная среда оставалась враждебной в целом.

Поскольку в классе учились дети нормальных родителей. Которые были такими же плебеями, как и мои, но относительно молодыми и в доме поддерживали мещанскую иллюзию законопорядка. Ни у кого не было такого старого, опустившегося и злого отца, как у меня.

А о том, что каждый вечер я таскал его домой на себе, было известно всей округе. И ясное дело, не добавляло уважения моему имени среди одноклассников.

В общем, школьных товарищей я не имел; они недолюбливали и опасались меня, я почти открыто презирал их.

При таких условиях мне было не с кем поделиться своими ошеломляющими открытиями о роли провидения и возможности ухода в иную среду, нежели христианство.

Однажды я попытался заикнуться об этом маме, на что она ответила:

— И что за богопротивные вещи ты говоришь… Точно помешанный!

И ласково поцеловав меня в голову, предложила малинового пудинга.

Мама отпадала. Она просто не понимала, что я хочу сказать.

И я оставался одиноким в своем новом ведении.

По крайней мере, до некоторых пор.

Пока не появился друг. Всего один. Зато настоящий, преданный и любимый.

Познакомились мы за год до ухода из школы в оперном театре, где давали Вагнера. Уже не помню что именно.

На базе любви к гениальному композитору мы и разговорились. А потом нашли друг в друге много такого, что связало неожиданными узами.