— Прощай, — сказал он фонтанному мужику и двинулся в слободку.

О приезде царицы говорили так: если погода удержится, — будет завтра утром. И на завтра же назначена большая охота в Оленьем зверинце.

Не было в Петергофе человека, который с таким же трепетом глядел бы на вечерний закат, как Егор.

Солнце садилось далеко за морем по желтому, как солома, небу, а выше заката — безоблачная зелень. Заход солнца обещал вёдро.

Пушечная пальба со стен обеих петербургских крепостей возвестила в пять часов пополуночи, что государыня покидает столицу. Водным путем она проследовала до Катерингофа, а там изволила пересесть в карету.

Через три часа загремели пушки на горе в Петергофе — царский поезд приближался.

Черные работники были уже уведены из садов, с приказом близко не подходить к заборам и решеткам. Часовых наставлено втрое против обычного.

Первыми прибежали скороходы. Упираясь на свои булавы, они делали большие прыжки. Зло крикнули: «с дороги!», хотя чисто выметенная дорога была пуста.

Пролетела открытая коляска Волынского, вслед такая же гофмейстера князя Трубецкого, и показалась шестерка лошадей цугом, катившая золоченую карету. Лошади были хороши: одна в одну, с кокардами и перьями на головах, с золотыми шорами. Хороша и фигурная карета, блеснувшая бахромой и зеркальными стеклами. На запятках высились два гайдука с пыльными лицами. Царицу в карете никто не успел разглядеть.

За золоченой каретой проскакал конвой конногвардейцев — васильковые кафтаны и алые камзолы с позументом, вороные лошади в красных чепраках с шитым золотом вензелем императрицы.

Следующая карета, не менее роскошная, чем царская, была Бирона. Третья — принцессы Елизаветы Петровны. Сквозь большие стекла кареты народ увидел невеселое круглое лицо дочери Петра Первого.

Экипажи мелькали один за другим. В толпе служителей узнавали:

— Обер-гофмаршал граф Левенвольд.

— Гофмейстерина княгиня Голицына.

— Обер-шталмейстер князь Куракин.

— Цытринька, Цытринька!.. Собачка государыни… А с ней князь Волконский.

— Персидский посол.

— Саксонский посланник.

— Грузинский царевич Бакар.

— Генерал Геннин.

Егор, не дожидаясь конца поезда, выскользнул из толпы и кинулся к конторе. Оказалось, кстати: только увидел его старший егерь, как сразу, схватил за плечо.

— Охотник?.. Из ловцов? А ну в загонщики ко мне! Живо! Еще кто в Олений?

Егор заликовал: так близко будет к царице. Вот и Санка бы в загонщики, посмотрел бы… Но Санка нет — с самого утра его взяли: как-то где-то выпускать наловленных им же птиц.

Загонщиков собрали у замка Темпель и повели в кустарники дальнего от моря края зверинца. В кусты заранее поставлены были корзины с зайцами. У каждой оставляли по одному человеку. Егор остался последним.

— Сиди скрытно, — приказал егерь. — Услышишь: близко гонят — выпускай. Спереду зверь набежит — ухай, не пускай. Сзаду — заворачивай его на дорогу.

Долго просидел Егор в тишине. Зайцы скребли корзину да осина плескала огненными листьями. Лес совсем уральский, есть на берегу Исети такие ложбинки. Если б не ветер, пахнущий морем, и не далекая музыка, — казалось бы, что дома.

Из куста смородины выметнулся заяц — так внезапно, что Егор вздрогнул. Ухать, что ли? — сзади он выскочил… Нерешительно, стыдясь нарушить тишину, покричал, помахал рукой на дорогу — «туда, мол, беги».

С соседнего места поднялся егерский ученик, строго сказал что-то. Недолго думая, Егор пошел к нему.

— Не началось еще. Чего стараешься? Этот вырвался, видно, у кого-нибудь.

— Это и будет парфорс-ягд?

— Ну да.

Егерский ученик, фамилия его Агалинский, сидел на тугом цилиндре скатанного полотна. Говорил укоризненно, но со скуки ожидания рад был хоть поучить этого деревенского облома.

— Будешь бегать во время травли, так узнаешь, каковы зубы у английских собак. Звереют они — кто убегает, того и рвут.

— А охотники что делают?

— Пикеры впереди скачут, а господа кто верхом, кто в ягд-вагенах едет, глядят.

— А царица?

— Она, понятно, в ягд-вагене, и егеря кругом.

— Господская охота.

— Ну да. А ты думал, с ножом на кабана, что ли? По-мужицки?

— Много ли дней так охотятся?

— Пока зверей хватит. Нынче, однако, сказывают, один день всего.