— Спасибо, — грустно сказала женщина. — Вы меня извините, но… вы не будете возражать… если я еще и на ухо ваше левое взгляну?

— Валяйте, — сказал я. — Но все-таки хотелось бы понять, что значит сей сон. Что вообще-то происходит?.. Кто вы такая и зачем вызвали меня в столь неурочный час?

— Сейчас все поймете… дайте мне только закончить…

У нее были очень ласковые руки. Она прикасалась ко мне бережно, почти нежно, я очень даже чувствовал ее лицо и губы рядом… И от нее так замечательно, так вкусно пахло женщиной. Недурно было бы взять да и поцеловать ее. И еще совсем недавно я бы обязательно так и поступил. Но — какое странное разделение сознания — одновременно мне было дико приятно знание, что я этого не сделаю. Ни за что! И это тоже был способ выразить мою любовь, мою преданность, мою всепоглощающую страсть. Мою полную принадлежность только одному человеку. Я — раб, раб, раб! И какой же восторг, какое счастье — это рабство!

Вот так я думал, пока женщина в белом осматривала мое покалеченное ухо. А я мысленно отвергал ее вместе со всеми остальными женщинами мира.

Даже Чайника успел вспомнить с его любимым анекдотом. Про двух собак Павлова. Первой каждый день ставили в клетку миску с одной и той же едой. А второй — каждый день разную. И вот первая постепенно стала терять интерес к питанию, вставала со своего места лениво, ела как бы по обязанности. А вторая бодро вскакивала и бежала к миске, явно получая большое удовольствие. Первая стала физически деградировать, набирать вес. Память у нее портилась. А вторая долго сохраняла молодость и высокий тонус.

Это у Чайника называлось: павловское объяснение супружеской неверности.

Мужик по природе своей полигамен. Таким его создал господь бог. Или матушка-природа. Понятно даже, почему и зачем. Для максимизации числа потенциальных генетических комбинаций. Пытаться отвергать это, бороться с этим — значит против природы идти. Или даже против бога.

И вообще: сердце не камень, говорил Чайник.

Эта его присказка долго меня веселила. И я повторял ее при всяком удобном случае. И жил по ней. До недавнего времени, пока мир не перевернулся.

Впрочем, я и теперь мог бы сказать: нет, не камень, не камень мое сердце, но оно принадлежит только одной женщине. Оно ею переполнено до такой степени, что другим ничего не остается.

Надо бы спросить Чайника: что он думает об этом? Впрочем, заранее знаю, что он скажет: чего тут понимать, стареешь ты, коллега, вот и все. Либидо снижается. Тестостерона меньше железы вырабатывают.

И еще Чайник вспомнит свою теорию о том, что в потребляемой нами воде слишком много женских гормонов. Пьем водичку и феминизируемся. Мы все — хотя и в разной степени. Обабиваемся, короче. Анатоль Франс говорил, что целомудрие, воздержание — самое странное из всех сексуальных извращений. Верность одной и той же бабе — извращение номер два, говорит Чайник.

Ну, вот и ладушки, решил я. Значит, я — извращенец. Буду гордиться этим званием. И плевать я хотел…

Но не успел я доформулировать, на что именно хотел плевать, как женщина в белом завершила свой странный медосмотр.

Она снова уселась на стол и теперь смотрела на меня грустно-грустно.

— Что это вы так грустите? — спросил я.

— Загрустишь тут, — ответила она со вздохом.

Встала, достала из кармана продолговатое зеркальце. Приставила его к моей голове. Сказала:

— Видите? Форму шрамов на своем ухе?

Скосил я глаза, насколько это было возможно. Но не могу сказать, что я так уж там что-то разглядел. Ну шрамы как шрамы. Что в них особенного? Но я все-таки кивнул головой на всякий случай. Вижу, дескать.

— А теперь, — продолжала она, — взгляните на свою левую руку.

Взглянул. Ну изуродована слегка кисть. Впору перчатку носить. И что?

— А вот что! — сказала женщина. И вдруг сделала что-то совсем странное — оскалилась. Губы раздвинула, обнажив ряд великолепных белоснежных зубов.

— Ну что, видите? — сказала.

Потом подошла совсем близко, наклонилась ко мне и проделала это еще раз. Хорошо, хоть не рычала при этом. Я даже отшатнулся невольно.

— Понимаете? — Она говорила со мной, как терпеливая воспитательница детского сада.

Но я оказался бестолковым ребенком.

Покачал головой — ничего не понимаю!

— Это мои зубы! Мои! Разве вы не видите?

В ее голосе звучало отчаяние.

— Ну и ну! — вот и все, что я мог сказать.

И, выпучив глаза, уставился на женщину в белом, ожидая, что последует дальше.

Нет, ну это же надо! Незнакомый человек, женщина миленькая такая, берет и признается, что она меня искусала. Изуродовала! Оставив глубокие шрамы на всю жизнь. Нечто совершенно запредельное, неслыханное! Может, она того-с, и не врач вовсе, и не медсестра? А, скажем так, пациентка, сбежавшая из некоего достославного отделения? По крайней мере, такое объяснение показалось мне единственно логичным. Ничего другого просто не приходило в голову. Я смотрел на нее с некоторой опаской, но одновременно и с любопытством. И ждал дальнейших разъяснений.