Единственное окно выходило в сумрачный институтский двор. В слабом свете настольной лампы почти не сверкали его очки. В жёлтом свете книжные стеллажи вырастали до необозримых высот, а фотографии, которые прятались между книгами, превращались в живые подвижные лица и фигуры. Они все были вокруг. Все — наблюдали.

— Скажи честно, — потребовал Миф.

Маша не выдержала.

— Два долга по семинарам у Максима, но я отработаю, правда. — Сминая во взмокшей ладони резиновую Эми, она спрятала глаза. Хоть что-то да спрятать.

— Не нужно. Я с ним поговорю. Всё-таки ты отсутствовала по уважительной причине.

Его рука. Его прохладные пальцы на её взмокшей ладони, на Эми, на потеплевших от прикосновения ключах.

О боги.

— Завтра отдохнёшь, а послезавтра я покажу тебе кое-что новое. Смертёныш, конечно, любопытный, но всё это просто. Средняя школа. Пора перейти на объекты посложнее.

— Да, — сказала Маша, потому что больше ничего не могла сказать.

— Ну иди. Встретимся в субботу, как обычно, вечером. Удачи с занятиями.

Она встала и вышла на деревянных ногах. Едва не врезалась лбом в дверцу шкафа, которая вечно отходила сама по себе. Маша вышла, а вслед ей всё ещё таращились лица и фигуры с книжных полок.

Она долго сидела на скамейке рядом с общежитием. Дождь то начинался, то заканчивался, и так по кругу, без остановки. Мимо шли люди. Она думала: «Какие глупые люди. Они все — все! — ничего не знают, а я знаю всё. Знаю, как быть счастливой».

Дождь начался и закончился снова, и на высокую лестницу выбежала Сабрина в куртке, наброшенной прямо на домашнее платье.

— Ты что, с ума сошла? Ты сколько там проторчала? Я уже думала, он тебя съел прямо в кабинете.

Она взяла Машу за воротник куртки и в свете уличного фонаря заглянула ей в лицо. Нахмурилась ещё сильнее. Маша улыбнулась:

— Всё хорошо.

Сабрина медленно покачала головой. Жест «я не верю».

Они встретились в парке. Дождь снова начался и изрисовал асфальтовые дорожки магическими символами. Ляля опоздала на пять минут, как и положено. Ещё издали она увидела Мартимера в луже фонарного света и покрепче сжала в руке нежный стебелёк герберы. Промозглый ветер забирался под форменную куртку.

— Привет! Вот. — Она протянула Мартимеру цветок. — Гербера. Красная. Тебе нужно запомнить.

— Ага, — задумчиво пробормотал Мартимер, принимая цветок. От дождя его волосы слиплись иглами, и голова напоминала дикобраза. — Понятно. Это тебе.

Ляля разулыбалась.

— Спасибо. Как ты догадался, что я люблю красные герберы?

Он пожал плечами.

— Интуиция.

Над ними распустился зонт — как ещё одна гербера, только чёрная и блестящая.

Великие дела стоят того, чтобы пожертвовать жизнью.

Желательно, чужой.

Никто не заметил, как она город налетела промозглая злая осень. Просто однажды утром все поняли, что солнце больше не взойдёт. В тумане, серо-розовом от уличных фонарей и автомобильных огней, оно не поднимется, и небо навсегда окажется закованным в панцирь стальных туч.

Рыдали птицы, убираясь из холодного города.

— Скажи, почему они называют тебя Мифом? Почему-почему-почему?

Она была невысокая, просто одетая и очень улыбчивая. Даже если она не хотела улыбаться, у неё на щеках всё равно рисовались ямочки.

— Глупый вопрос. — Миф сунул руки в карманы. Она зацепилась за его локоть кукольными пальцами, наряжёнными в вязаные перчатки. Как будто опасалась, что может потеряться в серо-розовом тумане и больше никогда не найтись. — Как же ещё им меня называть? Иван Иванович?

— Нет, — хитро улыбнулась она. — Я знаю, они называют тебя Мифом, потому что ты такой. Мифический. Как будто вышел из легенды, понимаешь?

— Мифический. — Он покатал слово на языке, пробуя его приторный сок.

Туман поглощал их шаги, глотал фасады домов и целиком съедал подворотни. В таком тумане можно было не бояться, что их увидят вместе. Миф болезненно улыбнулся, глядя, как делаются глубже и значительнее ямочки на её щеках.

— А тебя они называют Этта. Знаешь, почему? Сначала кто-то пренебрежительно кинул «эта». А они решили, это такое красивое иностранное имя. Этта. Звучит, да?

Она засмеялась, и туман сожрал её смех.