— Ну вот они, Тайри. Можешь поговорить минут пять.

— Спасибочки, начальник, благодарю покорно, сэр, — кланяясь, подобострастно повторял Тайри.

Рыбий Пуп понял. Отец разыгрывал перед белыми раболепное смирение, и эта игра была так безупречна, так правдива, что обманула даже его. Таким он отца еще не знал — таким он не хотел его знать, такой отец мог вызвать у него лишь отвращение. Тайри ступил за порог камеры, взглянул на него чужими глазами и отвернулся, следя, как уходит по коридору белый. Тот скрылся за поворотом, и Рыбий Пуп увидел, что отца сразу как будто подменили: выпрямились согнутые колени, расправилась спина, руки спокойно опустились по бокам, с лица исчезло это дурацкое выражение, бестолковое и все же себе на уме, он протянул руки и сгреб сына в объятия.

— Сынок мой, — задыхаясь, проговорил он.

— Папа!

Тайри вдруг оттолкнул его от себя и обвел взглядом его лицо, руки, ноги.

— Как ты, в порядке, Пуп?

— Я… — Все разом вернулось — скрипучий голос, который угрожал его кастрировать, сверкающее острие длинного лезвия, нацеленное ему в пах, обморочное ощущение, вновь зазвучал в ушах оскорбительный смех, — но он знал, что сейчас про все это рассказывать не время. Да и сможет ли он вообще когда-нибудь рассказывать об этом, молнией пронеслось у него в сознании, сколько стыда надо побороть, чтобы язык повернулся заговорить про такое. — Да, пап, — тихонько соврал он.

Тайри прошелся до двери, стал, повернулся к ним, отчаянно стараясь справиться с волнением.

— Все будет хорошо, — сказал он глухо, печально. Он поглядел на Тони. — Тони, привет.

— Здрасьте, мистер Таккер, — тонким от радости голосом сказал Тони.

— Папу твоего видел… Вот что, ребята, сядьте оба и слушайте, что я скажу.

Рыбий Пуп и Тони сели, с благоговением глядя ему в лицо.

— Слушайтесь их! — оглушительным шепотом прокричал Тайри, припечатывая каждое слово кулаком к ладони. — Не спорьте с ними! Не перечьте! Чтобы комар носу не подточил, чтоб им не к чемубыло придраться! Поняли?

— Да, папа. Но они же…

— Цыц, Пуп, слушать меня! — оборвал сына Тайри. — Времени у меня в обрез, так что твое дело слушать! «Да, сэр!», «Нет, сэр!» — вот и весь твой с ними разговор. И что бы они ни сказали, рта не раскрывать!

— Но, папа…

Тайри одним прыжком очутился рядом с сыном и, больно схватив его за плечи, встряхнул с такой силой, что у того лязгнули зубы.

— МОЛЧАТЬ, ПУП, И СЛУШАТЬ! — прохрипел он, сверкая глазами, в которых страх и ненависть смешались с любовью. — Ты, парень, сейчас в руках у белых! Втемяшьэто в свою неразумную башку!

Рыбий Пуп вгляделся в отцовское лицо и в покорном молчании опустил глаза. Отец боялся за него, вот почему он с такой пугающей страстью призывал его к повиновению.

— Утром вас выпустят, — со вздохом продолжал Тайри. — Начальник полиции мне друг, это он сказал… И чтоб отсюда прямым ходом ко мне в контору, Пуп, ясно?

— Да, пап. А мама как?

— Мама ничего. Учти, судья отдаст тебя мне на поруки.

— То есть освободят условно?

— Вот именно. С этого дня ты делаешь, что скажу я, — огласил Тайри новый закон. — Мама тебе больше не указ. Ты подчиняешься мне. Это тоже сказал начальник.

— Понятно, папа, — прошептал Рыбий Пуп, серьезно кивнув головой.

На душе у него было смутно, в ней, точно встречные течения, столкнулись благодарность и поруганное достоинство. Он стыдился этого объятого страхом человека, который был ему отцом, и, однако, этот перепуганный человек спасал его, старался вызволить его из беды.

— Пора, Тайри, время кончилось, — послышался от двери голос белого.

— Счастливо, сын. — Тайри поспешно встал и пошел к выходу. В дверях он низко поклонился: — Премного благодарен вам, начальник.

Дверь захлопнулась, и Тони шепнул весело:

— Вот и прощай каталажка, а, друг?

— Ага, — без воодушевления сказал Рыбий Пуп.

— Ты что, не рад, Пуп? — Тони вскинул на него глаза.

— А? Нет, почему, — промямлил Рыбий Пуп.

Один на свете, вот оно что. Нет у него по-настоящему отца!

— Все, брат, я теперь закаялся швыряться глиной, — сказал, качая головой, Тони.

Когда-нибудь отец умрет и, сталкиваясь с белыми, ему придется действовать по собственному разумению. Даже подумать жутко. Что же тогда делать?.. Нет-нет, ни к чему сейчас такие мысли, все равно он не представляет себе, как с ними еще разговаривать, если не на языке насилия, а это отвратительно…

Из отдаления по тюрьме разнесся металлический удар гонга. Дверь камеры открыл полицейский:

— Слышь, ниггеры. По койкам!

Они вышли, один впереди, другой — за ним, и через полчаса лежали в темноте, устало вытянувшись на жестких койках. Тони быстро захрапел, но Рыбий Пуп, не смыкая глаз, по-прежнему предавался раздумью. Что нужно, чтобы белые тебя не трогали? Деньги? По крайней мере, это всегда твердит Тайри. Разве не потому Тайри так быстро открыли доступ в тюрьму, что у него есть деньги. Разве не потому, что у него есть деньги, староста сдержал обещание и позвонил ему. И уж конечно, если бы полиции с самого начала было известно, что он сын Тайри, над ним не стали бы измываться и угрожать, что кастрируют. Но если Тайри при небольших деньгах сумел внушить к себе некоторое уважение, не значит ли это, что при больших деньгах можно добиться настоящего почета? Сколько же для этого требуется денег?.. И Рыбий Пуп погрузился в беспокойное забытье, полное явственных, но непрочных сновидений.