— Да, миссис Толливер, — поспешно сказала она. — Да, мэм. Сию секунду.

Еще бы ей не знать, фамилия прогремела на весь штат. Ну а Уильям Хауленд — тем более… Хотя дед и не любил политики, хотя только одно ему было нужно — жить на своей земле, и чтобы его никто не трогал…

Эдвард Дилетт взял трубку, негромкий деловой голос разом вернул меня к действительности.

— Я вас слушаю, миссис Толливер, — сказал он. — Но сначала позвольте выразить вам мое сочувствие.

— Мистер Дилетт. — Теперь меня не волновали вежливые фразы, хотелось одного: как можно короче и проще объяснить ему суть дела. — Мне нужен адвокат. По двум причинам. Во-первых, я развожусь с мужем. Во-вторых, мне предстоит как-то распорядиться имением моего деда, и тут мне потребуется помощь.

— Понимаю, — отозвался он. — Все ясно.

— Я бы просила вас приехать, поговорить.

— С удовольствием, — сказал он. — Буду непременно.

Через два дня он сидел у меня в гостиной, маленький, щуплый, лысоватый — сквозь черные волосы просвечивала на темени розовая кожа.

— Я желаю лишь одного, — сказала я. — Получить назад все, что принадлежит лично мне. Все, до последнего.

— Ну что ж, — он слегка наклонил голову. — Я уверен, что мистер Толливер не станет возражать.

— Бумаги Джон хранил в своей городской конторе. Вот, пожалуй, и все, что мне известно. Боюсь, что пользы от меня вам будет немного.

Мистер Дилетт спокойно сказал:

— Разберемся, не беспокойтесь.

Мы вместе поехали в Мэдисон-Сити, то была первая поездка, нам их предстояло без счета. День был холодный — впервые в этом году по-настоящему холодный день, — и люди сидели по домам, у каминов. Сильный ветер гнал по улицам мусор и клочья травы. На красном кирпичном здании муниципалитета проступили сырые подтеки; шиферная крыша кое-где словно заплесневела, оттаивала на солнце пятнами. Флаг у почты запутался в фалах и отчаянно бился на ветру, где-то у половины флагштока.

Отопление в приемной Джона работало автоматически, здесь было тепло и уютно.

— Хорошо тут, — сказал мистер Дилетт.

— Все дела, связанные с имением, Джон вел отсюда, — сказала я. — Юридической практикой и политическими делами в основном занимался дома.

Мистер Дилетт сказал:

— Это облегчает нам задачу.

— Шифр сейфа я, во всяком случае, знаю.

— Ну, чудесно. Я сразу же приступаю к делу.

И приступил. Он работал до вечера и на другой день, хотя было воскресенье. Вечером я оставила его в конторе и повезла детей покататься. Когда я вернулась, уже спустились ранние зимние сумерки, и он ждал меня.

— Миссис Толливер, — сказал он (и в его голосе звучало неподдельное уважение). — Вам, без сомнения, известно, что ваш дед был чрезвычайно состоятельным человеком.

— Кажется, я видела опись имущества, но плохо помню, что и как.

— Вашему деду, как выразился бы иной борзописец, охочий до громких фраз, принадлежал весь округ — лучшие лесные угодья, половина пастбищных земель, большая часть скота. И даже, оказывается, многие здания в городе. Например, гостиница — она досталась ему лет двадцать назад в наследство от какого-то дяди.

— Хауленды всегда собирали добро, как белки собирают впрок орехи.

— Да, это очевидно. — Он слегка улыбнулся. — Я сам горожанин, часто забываешь, как иной раз захолустным городком может владеть один человек. Меня это всегда поражает… Но что с вами?

— Извините. — Я смотрела на него пустым взглядом. — Просто задумалась.

— Я сказал что-нибудь неуместное?

— Нет, что вы. — Я тоже улыбнулась ему. — Вы сделали чрезвычайно ценное замечание. Подали мне превосходную мысль. Да-да, серьезно.

Мистер Дилетт работал по субботам и воскресеньям и еще один день среди недели, гонял туда и обратно на машине, ухитряясь совмещать свою практику и ведение моих дел. Останавливался он у меня — это я ему предложила: в нашей комнате для гостей было удобней, чем в гостинице, да и мне было веселей. Кроме того, меня забавляла мысль о том, как будут судачить в городе.

Раздел имущества был занятием долгим и мучительным. Шли недели, я с трудом заставляла себя вникать в суть дела, следя за пояснениями мистера Дилетта, голова шла кругом, пухла от непривычных слов, от непонятных вещей. Но я не отступала, потому что знала, чего хочу. Этому не учили меня ни дед, ни Джон. Я хотела точно знать, что мне принадлежит — что нажито из поколения в поколение Уильямами Хаулендами.