Маргарет опять закрыла глаза. Кэти каждый раз трудно рожает. Младенцы всегда родятся с длинным сплюснутым темечком, такими и живут первые месяцы. Ого, как ее разбирает. Сквозь стоны прорываются вопли. «Вот почему, — думала Маргарет, — куда-то подевались все мужчины». Считается, что для мужчин нехорошо присутствовать при родах: дурная примета.

«Это тоже надо запомнить, — сказала себе Маргарет. — И то, как звуки уходят прямо вверх, в распахнутое небо».

А потом усталость взяла свое, и она заснула.

Когда наконец земля немного подсохла, они стали перебираться назад в пойму. Первыми пошли мужчины, чтобы начать пахоту. К тому времени, как вернулась Маргарет с остальными женщинами, они были готовы приняться за сев. И уже успели сложить из камня новый фундамент и поднять на него дом… Женщинам оставалось навести чистоту внутри — соскрести и смыть грязь, окатывая водой из ведер стены и полы. Когда все было прибрано, из фургонов принесли кровати и постели. Старики слепили из глины и мха печку. Дети подмели двор, подобрали дохлых зверьков (опоссумов, крыс, белок), отнесли вздутые трупики на речку и побросали в воду.

Плита вновь водворилась на кухне, а в конюшне тем временем прибивали на место нижние доски. Еще на один год все было готово.

Весна сменилась летом, добела раскаленным от зноя. Бесконечные, похожие друг на друга дни — однообразные, заполненные работой. Потом наконец передышка, в ту жаркую пору лета, когда созревает хлопок и все дела стоят, пока не набухнут и не раскроются коробочки. А там — волоки по рядам из конца в конец длинные мешки, гни спину в три погибели, спускай семь потов неделю за неделей: наступает срок уборки. Мало-помалу становилось прохладней в ночные и утренние часы. Маргарет заметила перемену, когда носила стирать белье на купель за старой церквушкой, — путь неблизкий, зато вода там чище, чем в реке. Она не любила, когда от белья пахнет речной водой — и потом, после речки на нем всегда быстро появляется землистый оттенок.

Вот таким прохладным ранним утром — она вышла из дому задолго до рассвета и стирала белье в чистой воде ручья — ей встретился Уильям Хауленд.

Она не сразу поняла, что перед ней существо из плоти и крови. Как он подошел, она не слыхала — ни шороха, ни хруста под ногами. Он просто возник ниоткуда невдалеке от нее.

В лесу ей часто виделось всякое. Лица, образы. Иной раз они с ней заговаривали, иной раз лишь стояли поодаль и глядели. Иногда держались приветливо, иногда, грозно насупясь, предупреждали, чтобы не подходила близко к тому месту, которое они охраняют. Порой она узнавала их, порой это были люди, которых она никогда не видела. Случалось, что даже не люди. Лишь тени без имени, что-то вроде ветра, если ветер можно увидеть глазами. Или животные. Был один петух, большой и рыжий, — он виделся ей повсюду. Словно преследовал ее по нескольку дней подряд.

И потому, увидев в утреннем тумане большого тяжелого мужчину, лысого, с синими глазами, она не удивилась. Он был один из многих…

Первые минуты, разговаривая с ним, она была уверена, что, если протянуть руку, рука пройдет прямо сквозь него. Потом сообразила, что он совсем непрозрачный, и ее охватило разочарование. Он был взаправдашний…

Она села как подкошенная. Чуть не плача.

— Тебе что, плохо? — спросил он.

Она затрясла головой, еще не совладав с подступающими слезами.

— А что с тобой?

Она опять мотнула головой, и он сел рядом и стал что-то говорить. Слова долетали до нее, но она не давала себе труда вслушаться. Долго — пока не освоилась с этим новым положением вещей. И только тогда сосредоточилась, вслушалась.

— Так что ясно одно, — говорил он. — Необходимо завести экономку.

Она глядела на свои руки, сложенные на коленях, на свои крупные руки.

— И взять надо, я считаю, кого-нибудь помоложе, поскольку работа будет не из легких. По дому уйма дела — впрочем, это и так видно из моих слов.

«Я же не слушала», — молча возразила она.

Он ждал, пока она что-нибудь скажет.

— Зачем вы мне это говорите?

— Может быть, сама надумаешь — место свободно.

Она подняла руки с колен ладонями вверх, вытянула пальцы.

— Я и так собиралась отсюда уходить, — сказала она. — Давно уже собиралась.

Этой весной. Минувшей весной. В тот день, когда нашла рощу хурмы и увидела ушастого окуня в ручье, у которого нет дна…

— Я знала, что уйду.

— А что родители скажут?

— У меня родителей нет.

— И даже матери? — Он недоверчиво нахмурился.

— Она ушла.

— Давно?

— Пошла искать отца и не вернулась.

Он усмехнулся.

— Бывает и такое, слыхал.

— Мой отец был белый.

Уильям Хауленд запнулся. Нет, все-таки надо было что-то сказать.

— Это для меня все равно.

— Мне не у кого отпрашиваться. У деда — так он будет только рад, в доме станет свободней.