Я промолчал, а неприятный собеседник продолжил:

— Если мы узнаем, что ты покинул страну, мы двинемся следом. Второго шанса никто тебе не даст. Впрочем, ты уже всё знаешь, — внезапно оборвал себя он. — Вы с боссом, кажется, обо всем договорились, проблем не хочет ни он, ни ты. Но если они возникнут, придется их решать. Поэтому Сандерсон просто хотел предупредить. На всякий случай.

Я снова смолчал.

— Ты же не немой? — раздраженно спросил он, и парни за его спиной напряглись.

— Нет, — ответил я.

Он окинул меня долгим взглядом, открыл рот, собираясь что-то сказать, затем хмыкнул и махнул рукой своим конвоирам.

— Что делать, ты знаешь. Адреса тебе передали, начнешь с них. Возникнут вопросы — звони Джулесу. Дальше разберешься сам. Ведь ты уже взрослый мальчик, так? — ухмыльнулся он.

Я не ответил. Он помедлил, разглядывая меня, затем развернулся и пошел к припаркованной неподалеку машине. «Близнецы» одарили меня хмурыми взглядами, и поплелись следом.

Я не хотел, чтобы за мной следили, поэтому тотчас направился к остановке такси и смешался с толпой. Поймать такси в Америке — занятие не для слабонервных. Бороться за место под солнцем я не привык, для меня подобное оказалось внове, и далеко не сразу я сумел заполучить ценный транспорт.

Я обогнал нервного мужчину в деловом костюме, и уселся на заднее сидение желтой машины.

— Куда? — поинтересовался водитель.

— Ленокс-авеню, Гарлем.

Это был один из четырех адресов в списке Сандерса. Глядя на пейзаж за окном, я жалел, что не интересовался Нью-Йорком раньше. Этот город манил многих, большинство голливудских фильмов так или иначе связывали этот город в умах зрителей с чем-то помпезным, величественным… такая настойчивость настораживала. Мне рассказывали, что притяжение этого города столь сильное, что перестаешь верить в собственное возвращение домой. В Нью-Йорке совершенно невозможно почувствовать себя туристом, ты с первого дня влезаешь в ярмо обитателя с его порывистыми чувствами и насущными мыслями — поэтому вполне справедливо, что туризм тут не развит. Это не то чтобы бесконечно приятное, зато чрезвычайно захватывающее чувство — город как бы всё решает за тебя. Я не испытывал желания побывать здесь, ничего не знал о городе, и теперь оказался совершенно беспомощен, ничего не зная о его районах, законах и обычаях.

Водитель-араб по-английски говорил с трудом, но оживленно и жизнерадостно, и я помимо воли отвлекался на его непринужденную болтовню.

— Ви уверен, что вам туда, миста? — с жутким акцентом спросил он, сверкая белозубой улыбкой.

— Да.

Таксист всё поглядывал на меня в зеркало, продолжая болтать, но я разбирал едва ли половину сказанного. То и дело по его лицу пробегала кривая весёлая усмешка, Наконец я не вытерпел.

— В чем дело? — спросил я. — Почему вы на меня так смотрите?

— Ви слишком бели, миста, — ответил водитель, — для Гарлем.

Я вытащил из-под воротника куртки капюшон от рубашки и накинул его на голову.

— Так лучше?

Араб рассмеялся, качая головой. Хотел бы я посмеяться вместе с ним. Меня точило нехорошее предчувствие; я не мог уцепиться ни за одну радужную мысль — всё казалось мне мрачным и пустым. Не радовало даже небо за окном: ясное, яркое, голубое. Я решил начать со списка не только для того, чтобы успокоить Сандерсона. Просто не терял надежды, что мне удастся выбраться из страны, и без всяких последствий, но бежать вот так сразу я не решался. Странное дело — как только я начал бояться закона, я перестал бояться своей совести. Я уже не видел в каждом черном прохожем застреленного парня; гораздо больше я опасался копов.

Была ещё одна причина, по которой я решил взяться за дело сразу, как только доберусь до Нью-Йорка. Если через информаторов Сандерсона мне удастся выяснить, где находится Спрут — я смогу держаться от него подальше.

— Вам повезло, что сейчас день, миста, — продолжал болтать водитель. — Вечиром я в Гарлем не работаю.

— Почему?

— Гарлем — цивилизованный район, миста. Сависем ни то, что здесь творились в восьмидесяти. Но вечиром я здесь вси равно ни работаю.

Я пожал плечами и уткнулся в окно.

— Некотори говорят, Гарлем — гниздо преступности. — Глянув на меня, продолжал трещать араб, видя во мне, очевидно, благодарного и отзывчивого слушателя. — А я скажу — весь Америка такой гниздо! Так что, хабиби, гуляи спакойно. Ялла, ми приехаль!

Ленокс-авеню оказалась широким, застроенным невысокими зданиями проспектом, и понравилась мне с первого взгляда. Обычный проспект; смотреть не на что, но здесь я почувствовал себя свободнее. Араб ждать не согласился, я не настаивал. Расплатившись, я отправился искать первый номер в списке на 147-й улице.

Вопреки предсказаниям водителя, никто не провожал меня долгими косыми взглядами. Я натянул капюшон ещё глубже, покрепче вцепился в лямку рюкзака, и уверенным шагом двигался в нужном направлении. После салона такси холод улицы показался мне пробирающим, и я поднял повыше воротник, закрываясь от порывов ветра.

Я удивительно хорошо вписывался в общую картину района. Не то чтобы я казался здесь своим, но внимания на меня не обращали. В основном прохожие были, конечно, чернокожими. За несколько кварталов я встретил только одного белого мужчину, но, возможно, это потому, что я практически не поднимал глаз. Этому меня научил Хуан Вилья, который, несмотря на старания брата, всё время норовил прогуляться по чужим районам. При этом, хвалился юный кубинец, его никто не трогал. Секрет оказался прост: нужно выработать такую походку, посадку головы, манеру размахивать руками и бормотать на ходу, какую увидишь у местных жителей. Оденься неброско, котомку за плечи, глаза под козырек и вперед. В каждом районе, говорил Хуан, свои законы. Просто узнай их — и дело на мази.