Прочь, усталые строчки!

Дня впечатленьям мало.

Мы возвращаемся к ночи

на улицу Оплетала;

прочь, до завтра…

А впрочем…

Мы возвращаемся поздно.

Словно груши на Страгове,

висят весёлые звёзды

над чёрною чашей Праги.

Тают минуты,

тают…

Ночь, по-женски серьёзная,

волосы расплетает.

июль-август 1966, Прага

До Остравы ещё далеко.

Мы с Пенцовым играем в очко.

Я сижу на тюках у дверей

и ни фени не смыслю в игре.

Мы уселись — ни встать, ни пройди,

То и дело кому-то в сортир.

Извиняются всякий раз,

перешагивая через нас.

А за окнами горы лежат,

сине-синие, в три этажа…

июль-август 1966

Милой вот уже двадцать… Под крышей, на пятом,

где от солнца — одни пресловутые пятна,

где закон изменения суток не задан,

где мерцает континуум крыш Ленинграда, —

вот уж двадцать затворница маленькой кельи

по утрам поднимается с жесткой постели,

и рассвет, улыбаясь ей, скачет по стенам,

словно конь на приколе у телеантенны…

Где она этим утром? Не знаю, не знаю…

Над дворцом президента трехцветное знамя,

над готическим эпосом узеньких улиц

опрокинута сонная похоть июля…

И какой-то мальчишка решительно даром

пишет глупые письма из города Ждяра,

а потом у него поезда и дороги,

и мелькание лиц, и усталость в итоге…

Милой скучно, но думать ей неинтересно,

как он бродит ночами по Старому Месту,

как он смотрит на мутную быструю реку,

как сидит допоздна в знаменитом У флеку,

а потом, чуть шатаясь, плетётся обратно…

Милой грустно, но главное милой понятно…

28 июля 1966, Прага

Уходят лозунги и гимны,

и остается как-то вдруг

простое слово ностальгия,

бесповоротное, как труд.

И облака идут над Прагой.

И дождь. И плачет город Ждяр.

И невзначай взрослеешь на год

за сутки чешского дождя.

9 июля 1966, Ждяр-над-Сазавою

Я, как сыч, сижу в ресторации Белый Лев.

— Пиво? — Мне бы поесть…

Не забудьте, прошу вас, хлеб…

Официантка, розовая, навеселе чуть-чуть,

с добрыми глазами молодой кобылицы

приносит какую-то жареную чушь,

которая только в Чехии и может присниться.

Потом появляется удивительный мальчик Саша

(а может, не он, а кто-то другой из наших),

мы сидим и молчим —

о любви, о несваренье желудка.

Жутко…

Я честно жую. В голове — перловая каша.

Я сижу и боюсь, что сосед мне что-нибудь скажет

и придётся застенчиво улыбаться…

Стаканы пустеют, растут, двоятся… Баста!

Роняю нож со стола. Посылаю кого-то к чёрту.

Ухожу… В глазах двоится бумажка со счётом…

(Всего-то пять кружек… неужто я сильно пьян?)

Позвольте, голубушка, эта крона — моя.

Ошибка? Ну, то-то… Оставьте, не надо сдачи…

На улицах сыро. Городу скучно — плачет.

Мне весело. Весело дождик стучит по крышам.

Я — не жду, не жду, не жду твоих писем!

Ты слышишь?!

18 июля 1966,

Ждяр-над-Сазавою

В нашем парке сосны, как подсвечники,

тихо дожидаются меня.

Я убью тебя осенним вечером,

на исходе ласкового дня.

Будет небо светлое, как песня,

над тобою, — баюшки-баю.

Дело сделано…

В кафе Ровесник

я пропью стипендию свою.

За полночь приду я к другу Вовке,

мы вдвоём поплачем обо мне,

а потом намылю я верёвку

и повешусь в парке на сосне.

Прокурору — сплетни и сомнения,

и хоть, в общем, мне заботы нет,