Шрифт:
— Завтра ты узнаешь. Весь мир узнает.
Салах поднялся на трибуну и приблизился к микрофону. «Я не трус, Зейнаб, ты сама увидишь. Я никогда им не был. Я уехал из Египта, потому что в этой стране все двери передо мной были закрыты. Я не сбежал. Сейчас я покажу тебе, что такое храбрость! Я скажу правду в глаза тирану — а это считается высшим проявлением джихада».
Сейчас он перестанет жить обычной жизнью, он избавится от нее, как от старого изношенного плаща. Потомки запомнят его героем, он войдет в историю как человек, который смог противостоять несправедливому правителю.
Салах подтянулся, поправил пальцем очки, потом нервным движением вынул из кармана рубашки несколько сложенных листов, развернул их и начал читать. Его голос дрожал и хрипел:
— Заявление египтян, проживающих в Чикаго…
Вдруг он остановился, взглянул на президента, сидящего на возвышении, и увидел на его лице доброжелательную улыбку. Зависла тишина. Салах засомневался и начал вытирать платком пот, обильно потекший со лба. То, что он неожиданно прервал свою речь, вызвало в зале перешептывание, которое становилось все громче. Он открыл рот, чтобы продолжить, но неожиданно изменился в лице и взглянул наверх, как будто пытаясь что-то вспомнить. Он быстро положил листы обратно в карман пиджака и из другого кармана вынул бумагу небольшого размера, развернул ее перед собой и дрожащим от волнения голосом произнес:
— От себя лично и от лица всех египтян Чикаго… Мы приветствуем господина президента и от всего сердца благодарим его за проведенные им исторические реформы… Мы обещаем следовать вашему курсу… будем любить свою страну, как вы учите нас любить ее, не жалея себя. Да здравствует Египет! Да здравствует президент Египта!
Когда бурные аплодисменты стихли, Салах повернулся и медленно направился к своему креслу.
37
Администратор оказалась приветливой девушкой. На ее лице сияла улыбка, которая, однако, исчезла сразу, как она услышала имя Раафата Сабита. Девушка опустила голову и собралась сказать то, что говорят в таких случаях, но смутилась и произнесла нечто невнятное. Она вышла из-за мраморной стойки, и Раафат последовал за ней. Она пересекла зал, затем прошла по длинному коридору, повернула налево и вошла в другой коридор. Сначала шаги ее были тяжелыми и неуверенными, но затем она вошла в ритм, как будто осознав свою цель.
В конце концов они оказались у входа в комнату. Девушка схватилась за ручку, прислонилась ухом к двери, постучала. Оттуда ответил глухой голос. Она медленно открыла дверь и показала Раафату рукой, что он может войти… Средняя по размерам комната, тихая и чистая. Из окна справа проникал дневной свет. Врачу было за сорок, это был лысый человек в белом халате и очках в серебряной оправе. Он молча стоял у кровати. Раафат увидел Сару, лежащую на постели в той же одежде, которая была на ней в их последнюю встречу, — поношенные джинсы и желтая футболка, грязная у ворота. Абсолютно спокойное лицо. Глаза закрыты. Бледные губы сомкнуты. Доктор сказал грудным голосом, который прокатился эхом по пустой комнате:
— Вчера ночью, около трех, ее привезли на машине, оставили у входа в больницу и быстро уехали. Мы сделали все для ее спасения. Однако слишком большая доза поразила функции мозга. Примите мои искренние соболезнования.
Митинг закончился, и мы — я, Карам и Грэхем — пошли к машине. Я уступил место впереди Грэхему и сел на заднее сиденье. Какое-то время мы молчали, будто над нами нависло облако горя. Карам предложил чего-нибудь выпить. Грэхем согласился. Я промолчал. Направились в облюбованное нами место на Раш-стрит. Выпив, мы не могли больше сдерживать эмоции.
— Не могу понять доктора Салаха, — начал Карам. — Зачем он это сделал? Он мог отказаться с самого начала. Он все испортил.
Мне было ужасно обидно:
— Я так на него зол! Не знаю, как буду теперь с ним общаться на кафедре.
Снова стало тихо.
— Думаю, он сделал это специально, — сказал Карам, — по договоренности с Сафватом Шакиром.
Я ничего не ответил, переживая разочарование и чувствуя свою вину. Ведь именно я договаривался с Мухаммедом Салахом о том, чтобы он зачитал заявление. Я вспоминал, как он удивил меня, сразу подхватив эту идею. Рассеянный, я спросил у Карама:
— Ты думаешь, он работает на них?
— Конечно.
— Нет! — сказал Грэхем.
Он сделал глоток и продолжил:
— Я думаю, он действительно хотел прочитать это заявление. Но в последний момент струсил.
— Почему тогда он охотно согласился?
— Человек стремится преодолеть свой страх, но у него не всегда это получается.
К полуночи я вернулся в общежитие, разделся, лег и сразу заснул глубоким сном. И сейчас я помню случившееся нечетко, как будто оно тоже произошло во сне. Я открыл глаза и увидел тени, перемещающиеся по комнате. Мне стало страшно. Я находился между сном и явью, пока неожиданно не вспыхнул свет и я ясно все не увидел. Это были трое американцев огромного роста, двое в военной форме и один в штатском, в котором я сразу признал главного. Он подошел ко мне и сказал, доставая свое удостоверение из внутреннего кармана:
— ФБР. У нас санкция на обыск и арест.
Я не сразу смог собраться и спросить у них, за что.
— Мы предоставим вам всю имеющуюся у нас информацию позже, — сказали мне.
Он разговаривал со мной, пока двое других метр за метром обыскивали квартиру. Потом он разрешил мне одеться и нацепил на меня наручники. Странно, что я беспрекословно подчинялся, как будто меня усыпили или я потерял волю. Меня посадили в большую машину на заднее сиденье между двумя военными. Начальник сел рядом с чернокожим водителем. Придя в себя, я сказал:
— Я хочу еще раз взглянуть на ваше удостоверение.
Он вздрогнул, затем медленно, еле сдерживая злобу, полез в карман и достал документ. После этого всю дорогу мы ехали молча. Через полчаса подъехали к одиноко стоящему зданию на севере Чикаго, окруженному парком. Мы поднялись по спиральной дороге и подъехали к входу. Охрана отдала честь. Мы вошли в офис с правой стороны от холла. Как только дверь за нами закрылась, начальник изменился в лице. Мышцы его лица напряглись так, будто он оскалился. Он строго посмотрел на меня и сказал:
— Ладно. У нас есть достоверные сведения о том, что ты состоишь в организации, планирующей террористическую деятельность на территории США. Что ты на это скажешь?
Я молчал. События следовали друг за другом так быстро, что у меня не оставалось времени на размышление. Он подошел ко мне настолько близко, что я ощутил запах его одеколона. Он закричал:
— Говори! Ты что, онемел?!
Вдруг он ударил меня.
Я почувствовал, как вспыхнуло лицо и заплыл правый глаз. Я захрипел:
— Вы не имеете права бить меня! Это незаконно.
Он ударил меня еще раз и еще, а потом нанес удар кулаком в живот. Я почувствовал тошноту и практически потерял сознание.
— Египетская разведка предоставила нам всю информацию об организации, в которой ты состоишь. Отпираться бесполезно.
— Все сфальсифицировано.
Он снова ударил меня, и я почувствовал, как медленно от носа к губам течет кровь. Он озлобленно кричал:
— Говори, сукин сын! Почему ты хочешь уничтожить нашу страну? Мы открыли перед тобой двери в Америку. Дали тебе образование и шанс стать уважаемым человеком. А ты участвуешь в заговоре, чтобы убивать невинных американцев! Если не признаешься, мы поступим с тобой, как поступили бы в твоей стране. Тебя высекут плетью, пропустят через тебя электрический разряд и изнасилуют!
38
Доктор Билл Фридман опустил голову и зажал ее руками. Перед ним сидела Крис. Они молчали, и даже легкая музыка, передаваемая по внутреннему радио, звучала печально. Он посмотрел на нее и спросил:
— Когда это началось с Салахом?
— Год назад.
— Он обращался к врачу?
— Он был у врача один раз, а потом отказался от лечения.
— Я заметил перемены, происходящие с ним, но решил, что это из-за напряженной работы.
— Билл, он очень болен. После того как он вернулся со встречи с президентом Египта, его состояние резко ухудшилось. Вот уже три дня он не ест и не спит. Врач говорит, в таких случаях людей принудительно кладут в больницу.
— Да, вкалывают снотворное и перевозят в больницу.
— Но если это единственное, что можно сделать, тогда у нас нет выбора.
Они снова замолчали. Крис начала рыдать:
— Невыносимо видеть его в таком состоянии!
Фридман взял ее за руку.
— Успокойся. Все будет хорошо, — утешал он ее.
— Ты наш старый друг. Ты должен помочь.
— Я сделаю все, что в моих силах.
— Я боюсь, что Салах потеряет работу.
Фридман задумался и потом сказал:
— Мы должны указать причину его увольнения, но не станем упоминать о том, что он проходил психиатрическое лечение. Оформим как годовой отпуск, а лекции поручим читать другому профессору.