Но ведь полюбил-то он ее совсем иной. Коротко остриженной, в мужской одежде, с оружием в руках.

Что же, убийца милее ему, чем хозяйка дома?

Глупости! Его любовь сильнее внешних перемен, он будет любить ее всегда, в каком бы облике она ни предстала перед ним, — возвышенном или пошлом, опасном или полным слабости…

…Даже тогда, когда она изменится настолько, что перестанет быть собой и от нее останется лишь оболочка?

Он не хотел думать об этом. Тем более, что этого, возможно, не будет никогда. Да и об отъезде речи пока что не было.

Кроме того, Селия не насовсем забросила прежнюю одежду и оружие. Нужно было есть, и, желая разнообразить рыбу и кашу, она уходила в лес, чтобы подстрелить зайца или глухаря, что ей нередко удавалось. А Оливер оставался со стариком, который оказался Хьюгом Кархиддином. Но Оливеру почему-то не хотелось называть его так.

Они сидели, как всегда, на кухне. Селия потрошила невинноубиенного зайца и рассказывала, вдохновленная этим занятием, очередную байку, заимствованную на сей раз не из книг.

— Ходил к нам в «Морское чудо» один мясник. То есть по виду это был не мясник, а какой-нибудь трубадур или ангел с витража — белокурый, кудрявый, глаза голубые, ресницы длинные и так далее. Красавчик, одним словом. Но он таки был мясником и обожал свое занятие, только о нем и говорил. Девицы, надо сказать, при нем млели, и одна служаночка помоложе всячески с ним заигрывала. И как-то при этом дерни черт ее спросить, как бы он ее оценил — с точки зрения мясника. Ожидая, наверное, услышать что-нибудь вроде «лакомый кусочек» или что-то подобное, что в таких случаях полагается говорить. А красавец поднимает свои голубые глаза, осененные длинными ресницами, смотрит на нее проникновенным взором и начинает: «Весу в тебе, на глаз, столько и столько фунтов. Волосы, кожу долой — останется столько-то. Да кости, хрящи и сухожилия, которые, конечно, могут пойти в дело, но добросовестный мастер их не оставит, потому убираем еще столько-то…» Короче, всего, что он говорил, я повторить не в состоянии, заняло это не меньше получаса, а может, и поболее, но это, скажу тебе, была поэма! И по ее окончании девица, совершенно ошеломленная, уползла на кухню, где потом шарахалась от одного вида сырого мяса, и если раньше красавец имел шансы подержаться за ее сочные части, то после ему такого случая не представилось.

Она поставила мясо тушиться, вытерла стол и села напротив Оливера.

— А теперь твоя очередь. Я устала молотить языком в ожидании, пока ты что-нибудь расскажешь. Или ты чувствуешь себя кем-то вроде исповедника?

— Ты скажешь! — Его почему-то передернуло от этого сравнения, хотя, если вдуматься, она была не так уж не права. — Но… я хотел бы рассказать тебе более связно, чем он… только, наверное, не получится. А дело в том, что, хотя твоя песня говорит правду, она говорит не всю правду. Видишь ли, эта женщина, из-за которой Кархиддин сбился с пути истинного… не знаю, как ее звали, но он называет ее то Виола, то Венена…

— Ничего себе!

— И важно, это, скорее всего, прозвища… слишком много прозвищ… Извини, я отвлекся. Так вот, она была Открывательницей Путей.

— Еще того не легче! А он… ну, жених?

— О нем старик почти не говорит, даже имени… может быть, стыдно ему… сказал только, что они вместе служили на южной границе… Он все больше о ней, о женщине… кстати, он сказал, что она тоже носила мужскую одежду, ездила верхом и у нее было оружие…

— Поэтому он нас и спутал.

— Надо полагать… А приехали они сюда из Заклятых земель. Тут я тоже еще не во всем разобрался, но о многом песня умолчала или просто не знала…

— О, черт… Заклятые земли… женщина с оружием и воин… Оливер, ты не мог бы как-нибудь выудить из старика имя этого воина?

— Зачем тебе это?

Он уже знал, о чем она думает, когда на лице у нее появляется такое мрачное выражение.

— Просто мне пришло в голову… а если это были Алиена и Найтли?

Он хотел было дотронуться до ее руки, но вовремя остановился.

— Селия. Во-первых, даже если я и узнаю его имя, это нам ничего не даст. Когда Найтли был воином, его наверняка звали по-другому.

— Это не довод…

— А во-вторых, одна из редких вещей, о которых старик высказывался определенно, это время, когда все произошло. Он сказал: «Шесть лет спустя после Большой Резни».

— Получается — тридцать лет назад. А Найтли сказал, что Алиена умерла сорок лет назад…

— Вот видишь? Разница в десять лет. А кроме того, было бы слишком много совпадений. Мало того, что мы повстречались с Хьюгом Кархиддином, так еще сразу найти следы Алиены? Не верю я в такое стечение обстоятельств.

— Ну, с Хьюгом — это не совпадение. Мы же знали, что замок существует. Собственно, я и песню вспомнила после того, как ты мне его на карте показал. Но в общем ты прав. Значит, это были не они. Десять лет…

— После чего получается, что Хьюг Кархиддин — не такой уж старик, каким кажется. Ему и шестидесяти, наверное, нет.

— Выходит, Найтли гораздо старше его — ему ведь под семьдесят… Да, Найтли, Найтли, Найтли… Напрасно я его Альбертом Ничтожным обозвала. Он скорее Раймунд Луллий наоборот. Помнишь наш разговор? Оба подались из рыцарей в чернокнижники, и оба из-за женщин. Только один из любви, а другой из ненависти.