— Не исключаю. Ландграф сделал с их душами то же, что солдаты с телом той несчастной женщины в Эрде. — Селия тоже вспомнила Лину, но мысль ее шла иными путями. — Совершенство во зле… как они к нему стремятся.

— Ты опять про «зло и свободу»?

— Да. Твой дядя не может понять причины поступков ландграфа. Я, к величайшему сожалению, могу. Большинство людей вполне довольствуется мелким земным злом, но иных тянет запредельщина, и они взывают к Силам, этим злом обладающим.

— «Зло, владеющее мной, в мир, им созданный, вернется». Я бы счел эту песню вульгарным манихейством или порождением альбигойской ереси, но… Та женщина из «Крещения эрдов» — я тебе рассказывал о ней, — ей ведь удалось призвать Силы. И Козодой хотел сделать это…

— И Хьюг. Ты помнишь часовню в его замке? Часовню, откуда исчезло распятие? Хьюга уберегло то, что он, как почти все люди, отождествлял Силы с дьяволом. Но это не спасло его рассудок.

— Мы еще тогда предполагали, что Хьюг убил своих слуг, — принес их в жертву, чтобы привлечь…

— Не знаю. Все вероятно. Но если так, это лишь подтверждает, что нет необходимости играть с чужими мирами в поисках зла. Зло в нас самих.

— Мы никак не можем остановиться. А ведь, кроме зла, была и свобода. Или не было? И мы дойдем до того, что наше прошлогоднее странствие начнет казаться воплощением истинной свободы, праздником духа и плоти, наподобие фораннанского карнавала, и забудется, что в те дни мы бежали от опасности, метались в безнадежности, страдали, наконец.

— Что ты знаешь о страданиях?

Воцарилось неловкое молчание. Селия с видимым трудом проговорила:

— Я сказала то, чего не должна была говорить.

— Я не сержусь. В твоем положении…

— Причуды, как выражается твоя тетка. Роуэн видел тени из глубины пещеры, но некоторые пещеры ведут в небо… Я и в самом деле начинаю бредить, а?

— Возможно. Эти бесконечные разговоры о зле… Почему, убей меня Бог, никто не пытается достигнуть совершенства в добре? А если пытается, это выглядит еще хуже?

— Потому что, с определенной точки зрения, никакой разницы нет. Совершенство — оно и есть совершенство. Как латы, в которые облекаешься с ног до головы, а после их уже невозможно снять…

Жизнь порта, еще недавно такая бойкая, если не сказать бурная, постепенно замирала, чтобы к зиме и вовсе остановиться. Море вблизи Реута никогда не замерзало, но шторма, ураганные ветра и ливни, свойственные этой поре, препятствовали навигации. Который день в прибрежных водах не появлялось ничего, кроме рыбацких лодок — этим все было нипочем. Но никто не подозревал рыбаков в провозе запретных товаров — только сумасшедший рискнул бы сейчас добираться морем до пограничного Южного Мыса. Патрульный корабль Лиги, долженствующий нести службу в заливе, не покидал порта, и здешний официал вел долгие и нудные переговоры с магистратом, доказывая, что ловля сухопутных контрабандистов не входит в его обязанности, чиновники же магистрата в свою очередь напирали на то, что налог Лиге платится не затем, чтоб ее представители месяцами бездельничали.

Оливер решил прийти домой пораньше. Он бы добросовестно досидел в портовой конторе до вечера, но у Лукмана там была назначена приватная встреча, и он прозрачно намекнул, что раз ему нечего делать, так пусть возвращается.

Дома было пусто. Судя по тому, что отсутствовала обычно стоявшая на кухне большая корзина, в которой Морин носила покупки, обе женщины отправились на рынок. Что поделаешь — он же не предупреждал.

Он поднялся наверх, чтобы переодеться. На письменном столе лежал листок бумаги, исчерканный грифелем. Оливер с гордостью подумал, что на Севере, и даже в самом Тримейне, бумага доступна далеко не всем, там в обиходе все еще вощеные дощечки. А вот на Юге бумагу научились делать уже два столетия назад. В путешествия Оливер брал с собой пергамент — он не рвется и не промокает. Другое дело дома. На бумаге писать не в пример удобнее, а здесь она так дешева, что и домашние хозяйки могут производить на ней повседневные расчеты, — это были именно они, как убедился Оливер, взглянув на записи. Он машинально перевернул листок и нахмурился. Он не знал прежде, что Селия умеет рисовать.

Правда, потребовалось полгода, чтоб он узнал об ее умении петь.

Это был всего лишь набросок, но сделанный уверенной, опытной рукой — и в то же время легко, словно играя.

Женщина. Гордая голова с отброшенными назад прямыми темными волосами. Пристальный взгляд, не ведающий страха и колебаний. Черные глаза… Оливеру показалось, что они обязательно должны быть черными, хотя какими еще они могли выглядеть на рисунке, сделанном грифелем?

Лицо ее было утонченным и прекрасным.

Оливер отшвырнул рисунок. Он знал, кто на нем изображен. Боль, что, казалось, навсегда покинула его с тех пор, как они оставили Фораннан, вернулась, и была она гораздо мучительнее, чем он склонен в нынешнем своем благополучном бытии вспоминать.

«Что ты знаешь о страданиях?»

Все странности в поведении Селии, что он привык списывать на чужую унаследованную память, на переживания, не прошедшие бесследно, на беременность…

Холодность, нежелание считаться ни с чем, стремление швырнуть на кон судьбу — разве все это не читается в черных глазах?

И безграничная радость, озарившая лицо в миг смертной опасности: « Наконец-то…»

И еще она много, слишком много знала о вызове запредельных Сил и о том, что при этом происходит с людьми. И когда она заставляла Вальтария произносить опущенные им — случайно ли? — определенные строфы в известных им песнях, то никогда не повторяла их сама. Как будто от простого звучания этих песен что-то зависело.

При чем здесь песни?

А что, если он все это выдумал? Кто может знать, каково должно быть поведение той, что получила вдобавок к собственной еще одну память, еще одно сознание, — как они смешались, как наложились друг на друга? Оно ни за что не будет обычным.