Начало концерта было назначено на десять часов вечера. Но уже в девять трибуны расцвели радугой ярких нарядов, украшений, модных причесок. А к воротам продолжала двигаться, ничуть не уменьшаясь, толпа жаждущих необыкновенного зрелища.

— Ишь, как мечет бисер, — кивнул на импресарио Виктор.

Синьор Чака семенил из-за кулис к кассам и обратно и постанывал:

— Что я наделал? По глупости потерял целое состояние! Это же миллионеры, им же все равно, уплатить за билет пять тысяч лир или пятьдесят. — Столкнувшись с Асланом Георгиевичем, он закричал: — Браво, министр! — и обнял его.

Мест уже не было, даже стоячих, а люди все шли и шли. Пришлось закрыть решетчатые железные ворота.

— Смотри, а? — счастливый Аслан Георгиевич показывал одной рукой в сторону трибун, а другой на ворота, на которые напирала шумная, нетерпеливая орава. — «Сто человек!» Что для «Алана» семь тысяч мест?! Подавай тысяч пятнадцать — и те будут заполнены!

— Аслан Георгиевич! — переводчик кивнул на запыхавшегося, торопливо пробиравшегося к нам заместителя министра по туризму.

Показывая на заполненные трибуны, тот закатил в изумлении округлившиеся глаза, развел руками и прорычал:

— Пожар, землетрясение так не срывают людей из дому, как ваш барабан!

Не дослушав его, синьор Чака ринулся, расталкивая людей и пардоня-извиняясь, к входным воротам.

— Прибыл мэр Капри, — объяснил Виктор, — с ним два министра, три депутата Европарламента, их жены и дети. Но войти не могут, сквозь толпу не пробиться.

Аслан Георгиевич беззвучно рассмеялся, глаза его мстительно сверкнули, мгновенно напомнив, какого он роду-племени…

Зрители заполнили трибуны, сидя не только на скамейках, но и на ступеньках и даже на слегка выступающем фундаменте ограды. Но того оживления, что обычно сопровождает большое скопление людей, не было. Холодные, чопорные, медлительные, знающие себе цену, — ни одного лишнего жеста, ну точь-в-точь, насытившиеся львы, млеющие под африканским солнцем, — зрители молча ждали представления. Прав заместитель министра: их, ничем, пожалуй, не удивить. Но пришли же, черт возьми! Только вот как сорвать с них эти маски равнодушия и недоступности? Ну, что ж. Подождем. Я каждый вечер наблюдал одну и ту же картину, и видел, как от номера к номеру меняется настроение публики. Но эта… Кто ее знает!

Когда из-за кулис выплыли стройные девушки в сказочно расшитых сиреневых костюмах, на которых ярко вырисовывался необычный, затейливый орнамент, уже по не раз проверенному сценарию начался процесс, как я его мысленно называл, «пробуждения зрителя». Публика невольно проследила взглядом за красивыми, скромно потупившими взор солистками, за которыми следом выпрыгнули порывистые, ловкие, сильные ребята. В глазах зрителей появился интерес: ну-ну, а дальше что… Один рисунок «Симда» сменялся другим, затем из глубины сцены возникла чудо-пара: голубое платье солистки не шелохнется, точно на ногах у нее ролики; парень, вытянувшись орлом, буквально парит над сценой, следуя за партнершей. Теперь публика, точно завороженная, следила за ними.

Ласточками носятся по сцене солист и солистка. И зрители уже сидят не вполоборота к сцене, а подавшись вперед, неотрывно глядя на танцоров, словно боясь упустить малейшее движение… Третий номер — танец джигитов — окончательно преобразил их, после него публика была уже во власти азарта. Теперь каждое удачное па солистов сопровождалось дружными аплодисментами и восторженными криками. И не верилось, что всего пятнадцать минут назад эти жизнерадостные и милые зрители были холоднее льда.

Черное небо, точно печь, отдавало жаром. Нелегко зрителям, а о нас и говорить нечего, воздуха не хватало. Но престиж ансамбля превыше всего, мы заставляли себя собраться, — и откуда только силы берутся? — с каждым мгновением ускоряя темп, споря с доулистом…

Шквал аплодисментов нарастал. Казалось, жара отпустила зрителей, они били в ладони докрасна, топали ногами, вскакивали: — «Брависсимо!»

Первое отделение концерта завершилось «Играми чабанов». Спокойно начав сюиту, постепенно каждому танцору предоставлялась возможность показать все, на что способен, и солист, выскакивая в круг, под неистовые звуки доули и гармоники, подбадриваемый друзьями, крутился волчком; высоко подпрыгивал на носках, носился по сцене на коленях; совершал, точно профессиональный акробат, кульбиты в воздухе; держась обеими руками за концы палки, с невероятной быстротой перепрыгивал через нее вперед-назад, вперед-назад…

Калейдоскопом мелькали ловкие, сильные фигуры. Азарт танцоров не мог не передаться трибунам, и семь тысяч зрителей не заметили, как оказались на ногах, крича и аплодируя…

Наступил момент и для моего коренного трюка: разогнавшись, со всего размаха опускаюсь на колени, и, выгнувшись назад, стремительно скольжу по полу, пересекая сцену. Опасный бросок — так называемые «сани» — окончательно покорил зрителей. Солидные, умеющие владеть собой, закаленные в штормах биржевых страстей банкиры и бизнесмены вопили, подпрыгивая и хлопая друг друга по спине. А танцоры преподносили все новые трюки, и вдруг вихрь ярких костюмов заполнил сцену, она вся пришла в движение, чтоб затем разом, в долю секунды, с последним взвизгом гармоники и резким ударом доули внезапно замереть, застыть в финальной картине. На трибунах творилось что-то невообразимое: шум, крик, свист, аплодисменты рвались ввысь, к дышащему жаром черному небу, и разносились по, казалось, разволновавшемуся морю.

Ребята, обливаясь потом, уставшие, на дрожащих от напряжения ногах молча делали поклоны, покорно подставив себя под вал восторгов, и старались отдышаться, потому что знали: предстоит еще один натиск, эта толпа вошедших в азарт людей не отпустит их так просто со сцены, заставит повторить на бис концовку… На этот случай у нас в запасе новый вариант. Теперь сюита шла в ином ключе — юмористическом. Танцоры вновь демонстрировали сложнейшие па, но на сей раз вызывая взрывы смеха… Солист, взметнувшись высоко в воздух, неожиданно совершал один кульбит, второй, третий, четвертый… Казалось, он сейчас сорвется со сцены — зрители в одном порыве выдохнули «Ах!», но «чабан», не сбавляя темпа и сделав еще один кульбит, каким-то чудом вдруг замер, плюхнувшись на самый край сцены, свесив ноги в яму и широко улыбаясь зрителям, наслаждаясь их испугом…