О сложности ситуации свидетельствует рапорт Карягина Цицианову от 27 июня 1805 года. «Дабы не подвергнуть совершенной и очевидной гибели остаток отряда и спасти людей и пушки», полковник «предпринял твердое решение пробиться с отважностью сквозь многочисленного неприятеля, окружавшего со всех сторон; исполняю сие, — доносил Карягин, — в намерении занять на Шах-Булаке крепость, и как в отряде остается весьма мало патронов и артиллерийских зарядов, а также невозможно взять более трехдневного провианта, потому что все оставшиеся неубитыми казенные артельные и офицерские лошади употреблены под своз артиллерии и раненых людей, то смею убедительнейше просить о скорой присылке всего, а особенно провианта, а также и лекаря с медикаментами, в коем я и все раненые имеют великую нужду Что же случится при отступлении и занятии Шах-Булакской крепости, донести не замедлю вместе с подробным рапортом о сражении с Аббас-Мирзою» [772] . Цицианов писал своему подчиненному 1 июля 1805 года: «…Сколь ни тревожно и ужасно мне известие, от вас в рапортах ваших 26-го и 27-го июня и письме сегодня только полученное, но в отчаянии неслыханном прошу вас подкрепить солдат уговорами. Я бы, конечно, по первым известиям о вашей опасности полетел бы на выручку вас, но не дождавшись из Тифлиса, с кем выйти — вы знаете, а потому подвергнусь тому же жребию, как ваш отряд, как и вы подвержены от торопливого майора Лисаневича, который в угодность Ибрагим-хану требовал помощи. Ожидаемые же войска из Тифлиса опять бы подверглись равной участи и так раздельно бы все пострадали. Лекарство посылаю; провианту без войска могу ли послать — сами знаете. И так остается вам терпеть и послать к мерзкому Ибрагим-хану, чтоб выслал провианту, а в крепости Аскаранской стоять можете и дожидаться меня. Прошу Бога подкрепить вас и от ран послать излечение. Присланный сказывал, что всех пленных отдают за мертвые тела; неужто вы того не сделаете? Если чудесами Божьими как-нибудь вы получите облегчение от участи вашей, для меня страшной, постарайтесь меня успокоить, для того, что мое прискорбие превышает всякое воображение. Жаль, что вы с собой не могли взять от прежнего вашего вагенбурга больше хлеба; он-то меня страшит, а с ним теперь по местоположению вашему 100 Баба-ханов ничего бы не сделали. Видно, моя судьба такая, чтоб от своих страдать, т. е. что ваш поход точно по тревожным Лисаневича и торопливым донесениям» [773] . Пока Карягин пробивался из окружения, Цицианов пытался двинуть к нему на помощь подкрепления из ближайших крепостей. Он писал Лисаневичу: «Доколе ваше высокоблагородие будете сидеть там, ничего не делая и не помышляя о выполнении повелений. Не в угодность ли Ибрагим-хану вы не доносите о его вероломстве и сношениях с Абу-Фетхом (мятежным сыном карабахского хана. — В.Л.).Хотите, чтобы и будущим летом они наделали мерзостей, половина ханства отложилась бы, я жертвовал бы людьми, а вы писали реляции, что Абу-Фетх ушел. Объявите хану, чтобы он перестал покровительствовать, хотя бы то были и его родные братья Ваше высокоблагородие упущаете свою должность и не знаете, в чем она состоит, вовсе не следите за партией, враждебной России, не доставляете полных сведений о событиях в Карабаге. Что Ибрагим трус и слаб, я то знаю, то, что ваше высокоблагородие не ведаете своей должности, то и я знаю, вы сидите там и политикуете…» [774]

После предательства Лисенко под командой Карягина и его помощника майора П.С. Котляревского, ставшего впоследствии знаменитым на всю Россию, оставалось всего 100 здоровых солдат и 170 солдат раненых. Патроны и пушечные заряды кончились. Было принято решение пробиваться к своим, и началась военная операция, достойная стать сюжетом для приключенческого романа. Зная нравы персов, Котляревский предложил уйти ночью, пользуясь беспечностью неприятеля. Он посоветовал не уничтожать оставляемое имущество, а нарочно бросить его на виду для привлечения внимания врага. Расчет оказался верным: охраны персы не выставили, а когда обнаружили отсутствие противника, почти все бросились грабить лагерь, так что преследование оказалось запоздалым и слабым. Отступающий русский отряд дошел до небольшой крепости Шах-Булах, занятой к тому времени персидским гарнизоном. Все решил единственный пушечный выстрел: удачно пущенное ядро выбило ворота, куда кинулись егеря, которым было нечего терять. Персы, потрясенные их боевым порывом, предпочли спастись бегством. Шах-Булах представлял собой практически неприступный замок, в нем имелись колодец с хорошей водой, большие запасы пороха и свинца, но в нем не оказалось никакого продовольствия. Поскольку русский отряд испытывал нехватку провианта еще в период «сидения» в лагере у реки Оскорань, голодные солдаты вконец обессилели и едва передвигали ноги. Ни о каком новом броске по горам не могло быть и речи. Персы, рассчитывая взять Шах-Булах измором и опасаясь вылазки, расставили свои караулы на значительном удалении от его стен. Этим воспользовались армяне, сочувствовавшие своим единоверцам. Под покровом темноты они доставили осажденным хлеб. Вот как рассказывал об этом армянин Иоганес: «Бедственное положение гарнизона возбудило во мне решимость идти в селение Ксанеты, отстоящее от Шах-Булаха верстах в 20-ти, где находился мой дом и где я надеялся найти хлеба. Ночью, вышедши из Шах-Булаха, я благополучно дошел до своего села. В селении жителей не было, кроме отца и брата. Сего последнего я послал в Елисаветполь дать знать князю Цицианову о положении нашего отряда, а сам принялся с отцом молотить пшеницу и к ночи напек 40 больших хлебов, набрал чесноку и других овощей и к рассвету все это принес в Шах-Булах. Карягин и Котляревский разделили этот скудный запас между солдатами, взяв себе порцию, равную с ними. Удачный опыт в доставке мною провианта побудил начальника послать со мною в следующую ночь одного офицера и 50 человек солдат с двумя лошадьми, дабы запастись большим количеством провианта. Мы вышли из крепости ночью, прокрались мимо осаждающих, не быв ими примеченными, но уже в некотором отдалении от лагеря персидского встретили неприятельский объезд, который весь истребили, а к рассвету достигли благополучно села Ксанеты, где отец мой мелик Арутян уже смолол остальную муку, из которой напекли хлеб, накормили солдат, а остальное количество, положив в мешки, отправили в крепость Джирмуню, в которой находились ханские армяне. В Джирмуне я купил у армян за 60 червонцев 12 штук рогатого скота и в окрестностях селения отыскал несколько вина, фруктов, кислого молока, овощей и два котла, все это, навьючив на быков, привел в крепость. Персияне не прежде нас заметили, как тогда, когда мы были уже у ворот Шах-Булаха» [775] .

После двух недель бесплодной осады Аббас-Мирза предложил Котляревскому и Карягину перейти к нему на службу, дав четыре дня на размышление. На очередной призыв сдаться Карягин ответил согласием при условии получения соответствующего разрешения от вышестоящего командования. Так удалось в очередной раз усыпить бдительность противника и выиграть еще три дня. 5 июля армянин-лазутчик доставил Цицианову письмо Карягина, написанное латинскими буквами: «Смею доложить вашему сиятельству — поспешайте сюда. Баба-хан непременно будет в Аскарань в понедельник и намерен, оставя для атаки Лисаневича и моего отряда войско, с тридцатью тысячами идти к Елисаветполю, что верно известно из фирмана его к сыну. Мой отряд от провианта в крайности совершенной; четыре дня употребляли траву, а теперь, когда у села, в лесу и везде пикеты персидские, едят лошадей. Аббас-Мирза с войсками расположен недалеко от крепости и почитает мой отряд своим, надеясь и полагая, что скоро сдадимся. Я же стараюсь не допустить его до формальной осады тем только, что тогда смогу ему на все отвечать, когда получу от вас повеление. И если ваше сиятельство не поспешите, то отряд может погибнуть не от сдачи, к коей не приступлю до последней капли крови, но от крайности в провианте, о котором сколько ни писал Лисаневичу и к Ибрагим-хану, но ничего не получил. Еще доношу, что ганжинцы каждый день пишут к Аббас-Мирзе, что у вас войск не более 600 человек и что вы с ними выступить никуда не смеете. Аббас-Мирза выделил 3 тысячи персиян к Елизаветполю. Мне отсюда шагу сделать нельзя, потому что несколько лошадей раненых издохло, а некоторые уже употреблены в пищу; люди же все ослабевши, и, словом, я неподвижен» [776] .

Но русские не стали ждать конца назначенного срока, когда их будут сторожить особенно строго. В ночь на 8 июля они вышли из Шах-Булаха и двинулись в направлении другой маленькой крепости, Мухрат. Чтобы ввести противника в заблуждение, несколько солдат осталось в крепости, продолжая обычную перекличку караульных, и только когда отряд отошел на безопасное расстояние, присоединились к своим товарищам. Во время этого ночного марша разыгралась драматическая сцена: на пути оказалась глубокая промоина, через которую невозможно было перевезти пушки. Бросить орудия солдаты не могли по двум причинам: во-первых, оставление врагу такого трофея всегда считалось делом, порочащим воинскую честь. Во-вторых, что в данном случае было важнее, только картечными залпами горстка измученных солдат могла отбивать налеты многочисленной вражеской конницы. Изготовить переправу было не из чего: путь пролегал по безлесной каменистой пустыне. Тогда четыре солдата добровольно согласились составить мост из собственных тел: двое из них в ходе этой операции погибли, а двое остались в живых. Рядовой Эриванского полка Гаврила Сидоров, которому сорвавшееся с камня колесо раздробило висок, был навсегда занесен в списки воинской части. Этот подвиг стал одним из символов жертвенности русского солдата. Картина «Живой мост», посвященная солдатам-героям, украсила Зимний дворец, а ее копии — Военный музей в Тифлисе и офицерское собрание Эриванского полка [777] . 21 октября 1902 года в городе Манглисе перед полковой церковью Эриванского полка был открыт памятник, посвященный героям этого похода. Солидный обелиск окружала ограда из вкопанных в землю чугунных пушек, соединенных цепью. Дополнительным украшением служили четыре пирамиды из ядер. На передней грани постамента были высечены несколько надписей и помещен краткий рассказ о памятном событии; на оборотной — слова самого Сидорова: «Что, ребята, стоять и задумываться? Стоя города не возьмешь. Кто молодец — сюда, ко мне! Прощайте, братцы, не поминайте лихом и молитесь за меня грешного».

К вечеру стало ясно, что отряд, обремененный большим числом раненых, не может оторваться от преследователей, которые наступали, что называется, на пятки. От окружения и полного истребления русских спасали только обычная для противника неразбериха и гористая местность, затруднявшая действия конницы. Однако после селения Ксанеты начиналась равнина, где шансы Карягина прорваться к своим стремительно катились к нулю. Об оставлении раненых не могло быть и речи, их ждала мучительная смерть. Был сделан неожиданный маневр — всех раненых и больных отправили вперед под начальством Котляревского (у которого была прострелена нога), а все здоровые выставили заслон. Персы узнали об этом разделении только после попытки захватить Мухрат до подхода отряда Карягина. Они были так озадачены запертыми воротами и залпами со стен городка, что не сумели помешать храброму полковнику соединиться с товарищами. Теперь настроение у них было бодрое: высокие и прочные стены, запасы продовольствия и боеприпасов, родник внутри крепости позволяли держаться в ней до скончания века. Но ждать долго не пришлось. Уже 12 июля подошел корпус Цицианова. Отряду Карягина были отданы все возможные в полевых условиях воинские почести. Сам полковник получил в награду золотую шпагу, а армянин Иоганес — чин прапорщика, золотую медаль и 200 рублей пожизненной пенсии.

Героизм отряда Карягина спас тысячи жизней мирных жителей, поскольку огромная армия персов была скована в своих действиях и не могла, как она делала обычно, разорять дотла села и города. Главной же заслугой героев Шах-Булаха стало то, что Цицианов получил необходимое время для сбора войск и движения навстречу главным силам противника. Всего удалось набрать 2200 человек пехоты и 100 казаков при десяти орудиях. Им предстояло сразиться с сорокатысячной армией Баба-хана. Достигнув берега реки Тертеры в 60 верстах от Елисаветполя, русский корпус оказался фактически в окружении, поскольку большой отряд персов перерезал дорогу, ведущую в Грузию. Это грозило тем, что прекращался подвоз продовольствия, без которого активные действия были невозможны: фактическое отсутствие конницы лишало русских возможности обеспечивать себя путем реквизиций у местного населения.

14 июля 1805 года русская конница, несмотря на свою малочисленность, преподала хороший урок противнику. Согласно «Дневной записке похода» отряда Цицианова, картина складывалась следующим образом: «…По приходе к большой реке Тертере замечена была на противном берегу конная неприятельская партия, посланная для выжигания корму. Как же на сей стороне невыгодное местоположение и совершенное неимение корму для лошадей не позволяло остановиться тут лагерем, а на другой не так еще усилился пожар, то Донской казачий Сидорова полк и линейные казаки под командой Гребенского войска есаула Фролова 2-го, который по болезни полковника Сидорова всеми казаками командовал, посланы были для утушения пожара. По переправе их неприятель оставил возвышения. В то время пехота, артиллерия и тяжелый обоз начали переправляться через реку, а казаки занялись утушением пожара. Между тем есаул Фролов заметил 3 персиян, запускающих новый пожар, к которым для изловления бросаясь с 25 линейными казаками, вдруг встречен был большой, до 2000 неприятельской партией, показавшейся из-за дыму и которая по скрытой балке спешила пробраться к нашей переправе. При сем случае с нашей стороны убито Сидорова полка казаков 10, без вести пропало 4, да ранено 4; линейных же убито 2, а с неприятельской стороны 9 убитых. Потеря сия с нашей стороны при таком малолюдстве сколь не ощутительная, но взяв превосходство неприятельской конницы, тогда как пехота наша не могла действовать, и то, что при переправе через реку, простирающуюся на '/4 версты, быструю и разделенную на множество рукавов, неприятель мог бы нанести нам величайший вред, должен почесть сию немаловажную стычку весьма для нашего отряда счастливой и отдать справедливость неустрашимости есаула Фролова, донского Сидорова полка урядника Талалаева и Гребенского войска пятидесятника Киткина, которые под командой его подавали казакам пример храброму отражению неприятеля, тотчас по переправе пехоты совсем удалившегося» [778] . Отважного есаула Цицианов представил к награждению золотой медалью на георгиевской ленте, а унтеров — к производству в обер-офицерский казачий чин хорунжего.

17 июля персидское войско блокировало Елисаветполь. Речь не шла о немедленном штурме или его подготовке, поскольку никаких «бреш-батарей» не строилось. Аббас-Мирза избрал тактику, более соответствующую его возможностям. Конные и пешие отряды заняли все дороги, ведущие к городу, препятствуя подвозу припасов и подходу подкреплений. Вылазки гарнизона тоже оказались проблемным делом из-за подавляющего численного превосходства противника. Ситуация усугублялась тем, что под воздействием слухов об отступлении русских (формально знаменитый марш Карягина именно таковым и являлся) вышли из повиновения жители «татарских дистанций», отрезавшие от Тифлиса войска, расположенные в Карабахском и Гянджинском ханствах. Из Дагестана приходили известия, что тамошние владетели решили не упускать благоприятной возможности для массированного набега на Кахетию, и в приграничных районах собрались уже многотысячные отряды. Большую угрозу представляли настроения карабахцев, на которых действовали слухи, распространявшиеся эмиссарами Баба-хана. Самым «удачным» оказался слух о том, что Цицианов не собирается оборонять их земли и намерен переселить всех в Грузию. В русских в один день стали видеть недругов. Однако настроение быстро переменилось, когда пришло известие, что Баба-хан, не принимая боя, стал поспешно отступать за Араке. Через три дня после начала осады Елисаветполя смелая вылазка гарнизона под командованием майора Кочнева «смутила» персов, и Аббас-Мирза отошел от города. Потерпев неудачу, его войско соединилось с отрадами Пир-Кули-хана и грузинских царевичей Александра и Теймураза. Цицианов с главными силами находился в сотнях верст на юго-востоке, преследуя Баба-хана, и путь на Тифлис был открыт. Положение спас обоз. 23 июля Аббас-Мирза обнаружил, что в 50 верстах от Елисаветполя движется большой транспорт с провиантом, который прикрывали всего 300 пехотинцев. Такую богатую и легкую добычу упускать было нельзя. Однако конвой оказал неожиданно упорное сопротивление и четверо суток отбивался, несмотря на жесточайший обстрел и нехватку питьевой воды. Единственной силой, которая могла прийти на помощь, был отряд полковника Карягина, вернее то, что от него осталось после беспримерной обороны Шах-Булаха. Несмотря на то что его еще мучили раны, офицер поставил под ружье всех, кого только смог, и бросился на выручку. Его атака была столь неожиданной и стремительной, что Аббас-Мирза не удержал свои войска, и те в панике бежали в направлении Эривани. Это поражение так поразило умы персиян, что они до зимы не предпринимали никаких активных действий. Победа русских привела к полной «смене декораций»: все мятежники как по команде объявили о своей покорности и обещали впредь вести себя разумно, выдали заложников и доставили необходимый провиант. Точно так же поступили и дагестанцы [779] .