При оценке действий властей всех уровней самая трудная задача состоит в том, чтобы определить, насколько адекватно эти действия воспринимаются теми, к кому они были обращены. В феврале 1803 года Грузия забурлила под влиянием слухов о том, что вслед за царевичами Давидом и Вахтангом будут высланы в Россию еще несколько княжеских фамилий. Цицианов посчитал необходимым выпустить специальное «обвещение», в котором говорилось, что никто не будет наказан без суда. Однако в самом документе ничего не было сказано о принципиальном отказе от высылки. Зато имелись такие слова: «…да страшатся праведного гнева законов враги человечества, нарушители покоя, ложные доносители, корыстолюбивые стяжатели и постыдные клеветники, лично между собой враждующие и ввергнувшие свое отечество в бездну зол и несчастий…» [447] Многие представители грузинской знати могли принять эти слова на свой счет, по крайней мере в том, что касалось нарушения покоя и междоусобиц.

После года службы в Закавказье Цицианов пришел к неутешительному выводу: «Вникая в нравы грузинского народа, усматриваю я из частных опытов, что всякое образованное правление до времени останется в Грузии без действия. Природа, определившая азиатские народы к неограниченной единоличной власти, оставила здесь неизгладимую печать свою. Против необузданности и упорства нужны способы решительные и сильные. Кротость российского правления почитают они за слабость и разными пронырствами укрываясь от гонения законов, хвастают ненаказанностью порока» (всеподданнейший рапорт от 13 февраля 1804 года) [448] .

Уровень самостоятельности главы администрации такой далекой имперской окраины, как Закавказье, во многом определялся особенностями управленческой технологии «дотелеграфного» и тем более «дотелефонного» периода. Столица и региональный центр не имели средств быстрой связи. Информация двигалась со скоростью конного курьера. В знаменитом гоголевском «Ревизоре» зрители обычно игнорируют этот едва ли не определяющий технологический фактор, забывая, что спустя всего несколько десятилетий после премьеры пьесы всякого рода фокусы «а-ля Хлестаков» оказывались практически невозможными. Любой городничий без всяких усилий «по прямому» проводу в считаные минуты мог выяснить: какой такой чиновник «инкогнито» с особыми поручениями прибыл из Петербурга. Но, разумеется, подобные ситуации были чем-то исключительным. Гораздо большее значение имело то, что руководители местной администрации должны были принимать важные решения без консультаций с высшими должностными лицами государства. Так, в одном из своих посланий на высочайшее имя Цицианов указывал на то, что резолюции на свои рапорты он получал спустя два месяца, «а дела здешние не терпят отлагательства» [449] . Понимая это, в рескрипте от 7 марта 1803 года царь фактически развязал руки Цицианову: «…чтобы вы отнюдь не затрудняли себя ожиданием на всякое дело отсель предписания, но чтоб распоряжались в оных как наилучше для пользы службы моей признаете, донося только мне всякий раз о распоряжениях ваших» [450] .

Согласно духу и букве манифеста 12 сентября 1801 года о присоединении Грузии, все подати новых подданных обращались «в их пользу»: расходовались на восстановление всего разрушенного в ходе вражеских нашествий и на содержание администрации. Все суммы находились в полном распоряжении главнокомандующего, который отчитывался о расходах императору и государственному казначею. Непосредственно управление финансовыми делами возлагалось на Экспедицию для дел казенных и экономических, которая входила в состав Верховного грузинского правительства. Во главе экспедиции стоял русский чиновник, но все четыре составлявших ее советника были грузинскими князьями.

«Беспорядок» — подходящее, хотя и мягкое определение того, что творилось в местной системе сбора налогов, расходов и отчетности. Если в отношении собственно грузинских земель проглядывали хоть какие-то общие контуры, то размеры сумм, получаемых от покоренных ханств, движение этих сумм — всё находилось в полном бюрократическом тумане. Еще в 1811 году министр финансов Гурьев переписывался с тогдашним главнокомандующим Тормасовым о необходимости составления ясной росписи доходов от закавказских владений [451] . Проведенная в 1829—1831 годах сенатская ревизия выявила колоссальные потери казны от нерационального расходования средств, бесхозяйственности и прямых хищений. За 25 лет бесследно исчезло более миллиона рублей серебром — колоссальная сумма по тем временам. Проблема «равновесия» доходов и расходов стала наследственной для всех «главноначальствующих» на Кавказе. Но только во второй половине XIX века нашелся человек, который смог откровенно заявить, что в ближайшее время решения этой проблемы не предвидится: «…Закавказский край поставлен в совершенно исключительные обстоятельства, …здесь хотя и не предстоит борьбы с политическим прошедшим, как в Польше, и нет такого необозримого пространства для творчества административного, как в Сибири, но есть не менее, а во многих отношениях более трудная задача пересоздания страны, в которой и природа, и тысячелетние предания, и религиозный антагонизм противопоставляют просвещению и слиянию с общим составом Империи преграды своей замкнутостью, своими предрассудками, своим фанатизмом… Впредь до времени неразумно было бы смотреть на Закавказский край как на источник доходов…» [452] Этот человек — родной брат императора Александра II, великий князь Михаил Николаевич. Родственнику можно…

Еще главнокомандующему К.Ф. Кноррингу предписывалось установить численность податного населения, выявить форму, сроки и размеры платежей. Кроме того, перед ним была поставлена задача преобразовать натуральные сборы денежными. Такой переход в регионах с высоким уровнем натуральности хозяйства был чрезвычайно болезненным, поскольку на рынке появлялся продавец, вынужденный соглашаться на предлагаемую цену, хоть втрое ниже реальной. Но крестьянину некуда было деваться — он за бесценок отдавал плоды своего труда алчным перекупщикам, как только приближался срок платежа. Свою долю старались урвать и ростовщики, пользовавшиеся безвыходным положением населения. В результате налоговое бремя, и без того нелегкое, еще сильнее давило земледельца. Поэтому правительство соглашалось некоторое время сохранять прежнюю систему податей и повинностей, но поручало местным властям заботиться о приумножении доходов казны «елико можно без отягощения и стеснения народного, способом ободрения и распространения в земле торговли, ремесел, земледелия и скотоводства» [453] . Если в 1801 году совокупные доходы Грузии составили 60 тысяч рублей и в целом покрывали потребности управления краем, то после введения новой административной системы в 1802 году только на содержание государственных служащих требовалось 80 тысяч рублей. На развитие хозяйства и строительство не оставалось, разумеется, ни копейки.

В рескрипте Цицианову от 8 сентября 1802 года Александр I указал: «При установлении в сем крае настоящего образа правления я имел личное от генерала Кнорринга удостоверение, что Грузия себя собственными доходами содержать может. Но доселе о количестве доходов сих ничего от него не доставлено, а между тем издержки по разным предметам, день ото дня умножаясь, возросли уже до весьма нарочитой суммы, и хотя устроение сего народа соделалось предметом общего попечения правительства, но я никак не желал бы, чтобы тяжесть управления его пала единственно на Россию; с другой стороны, некоторые члены царского дома приносят жалобы, что они оставлены без приличных им способов содержания, определить же сии способы, доколе не будут известны уделы их владений, — нет возможности. Из сего заключите вы, ко-лико нужно иметь о том как наискорее подробные сведения, дабы можно было часть сию привести в надлежащее устройство и порядок. Я буду ожидать от вас исполнения сего как одной из первых ваших обязанностей» [454] .

Чтобы понять, на какие налоговые поступления коронная администрация может рассчитывать, при Кнорринге началась основательная ревизия налоговой системы Грузии. Она не могла пройти быстро, поскольку схемы натуральных повинностей (выполнение различных работ), а также платежей натурой и деньгами оказались чрезвычайно запутанными. Имел место и откровенный саботаж: чиновники, как русские, так и грузинские, были заинтересованы в сохранении прежнего положения вещей, ибо четкая фиксация налогооблагаемой собственности лишала их возможности пользоваться служебным положением в собственных интересах. Исследование выявило колоссальный объем недоимок — более половины установленных поступлений, причем состояние хозяйства делало любые попытки эти недоимки как-то «выколотить» совершенно безнадежными. По самым оптимистичным расчетам Цицианова (1803 год), в ближайшем обозримом будущем Грузия могла принести доход в размере 100 тысяч рублей, и то только в том случае, если «восстановится внутреннее во всех частях спокойствие и устройство». Чуть позже коллежский асессор Лофицкий представил будущее закавказского бюджета в более радужных тонах. Он предлагал сначала расходовать ежегодно по 300 тысяч рублей на восстановление и развитие хозяйства, уменьшив при этом налоговое бремя. Для достижения процветания края на таких условиях требовалось пять лет, после чего казна стала бы получать по миллиону рублей в год. Однако для подобных экспериментов время было самое неподходящее: войны в Европе, продолжавшаяся война с Персией, столкновение с Турцией минимизировали ресурсы казны, которые могли быть направлены на нужды Закавказья. Главное же заключалось в том, что в Петербурге видели, как отпущенные ранее суммы исчезали без видимой отдачи. Да и ожидаемые «спокойствие и устройство» никак не прогладывали даже на горизонте. Выбирая между лояльностью населения (немыслимой без финансовых «послаблений») и уменьшением казенных издержек (немыслимых без взыскания всех податей и недоимок по ним в полном объеме), правительство склонилось к мысли о том, что «тишина» в такой нелегкой политической ситуации гораздо важнее.