Далее в Манифесте говорилось, что первым лицом в Грузии становится главнокомандующий Кнорринг, который будет привлекать к управлению «избранных по достоинствам». Все собираемые налоги направлялись на нужды края, сохранялись все сословные права и свобода вероисповедания. Всем царевичам обещали сохранить их уделы и даже отсутствующим (читай — эмигрировавшим) давали денежное содержание, «лишь бы сохраняли долг присяги».

Заканчивался Манифест следующими словами: «Наконец да и познаете вы цену доброго Правления, да водворится между вами мир, правосудие, уверенность как личная, так и имущественная, да пресекутся самоуправства и лютые истязания, да обратится каждый к лучшим пользам своим и общественным, свободно и невозбранно упражняясь в земледелии, промыслах, торговле, рукоделиях под сенью законов всех равно покровительствующих. Избытки и благоденствие ваше будет приятнейшей и единой для Нас наградой».

Манифестом была поставлена точка в юридическом оформлении включения Грузии в состав Российской империи. По нашему мнению, формулировка историка начала XX века З. Авалова точно определяет характер этого процесса: «Идея присоединения принадлежит Грузии, ее царям; но как она будет присоединена, на это дала ответ Россия» [289] . Запутанная история процесса присоединения Грузии к России, особенно в период от смерти Ираклия II до издания Манифеста 12 сентября 1801 года, не могла не иметь долговременных последствий. Да, запутанный клубок был разрублен императорским указом. Однако клубок этот составляли не мертвые нити, а жизненно важные сосуды сложнейшего организма, именуемого обществом. Боль от этой операции ощущалась правительством еще многие годы. Особенно чувствительной она была для чиновников, в чьих жилах текла грузинская кровь. Это была и боль Цицианова.

Наследство Цицианова как правителя Грузии отягощалось еще и тем, что к моменту его назначения авторитет коронной власти в Закавказье сильно пострадал от неразумных действий его предшественников. Наибольший урон имиджу России нанес статский советник Коваленский, назначенный послом при Георгии XII. Император Александр I пришел в бешенство, когда ознакомился с секретным донесением коллежского советника Соколова государственному канцлеру А.Р. Воронцову о поведении «министра» в Грузии. Создается впечатление, что Коваленский начитался книг о жизни британцев в Индии или о европейских торговцах в тропической Африки. Может быть, он «умозрительно» сочинил для себя правила общения представителя европейской державы с восточными владыками. Как бы то ни было, вел он себя как спесивый болван. Сначала Коваленский почему-то отослал обратно в Тифлис вельмож, встречавших его на российской границе. Приехав в Тифлис, он без видимых причин откладывал свою аудиенцию у Георгия, несмотря на знаки внимания со стороны монарха. Вероятно, наслышавшись от кого-то, что «на востоке» сидят на полу, Коваленский потребовал приготовить для себя кресла. Дальше больше: «Министр прибыл и к царю вошел в особенном наряде — в шубе, в теплых сапогах и в дорожной шапке. Вошед в аудиенц-зал и не довольствуясь тем, что кресла, для него изготовленные, стояли на приличном месте, придвинул он их пред самого царя и сел в оные так, чтобы касаться ногами своими ног царских. В разговорах своих с царем умеренность министр соблюдал весьма мало, напоминая ему часто о себе, что он — лицо Государя. По окончании аудиенции у царя был он у царицы, супруги царской, в том же самом наряде, но роль свою украсил еще особенной выдумкой. Стоя против царицы и посмотрев на часы, сказал ее величеству, что по обыкновению Российскому полдень называется адмиральским часом и что время пить водку. Царица приказала подать водку, и аудиенция министра тем кончилась… В назначенный день для поднесения царю инвеституры царь со своим двором ожидал министра около трех часов, и в сем случае министр царя предварил о креслах. Царь приглашал его в один день к себе обедать, но он отговорился нездоровьем. Когда же обеденный час настал, тогда министр вместо себя отправил в дом царский всех своих слуг, а сам инкогнито забрался на галерею, где сидят за решеткой у азиатцев женщины, и во все время, пока стол продолжался, министр через решетку глядел, по окончанию же обеда отправился домой» [290] .

По всей вероятности, автор не сильно сгустил краски. Пренебрежительное отношение русских чиновников вызывало понятное раздражение и обиду грузин, национальное сознание которых было наполнено героическими символами и связью со знаковыми историческими и мифическими фигурами, а также с персонажами Священного Писания (легендарным персидским царем Дарием, внуком Ноя Картлосом, давшим имя всем грузинам-картвелам, и т. д.). Большинство грузинских княжеских фамилий, по расхожему представлению, происходили от двухсот итальянцев (римлян?), оставленных в Закавказье Александром Македонским [291] . Российский дипломат своими неуклюжими действиями подогревал антироссийские настроения в Грузии, поскольку игнорировал менталитет местной элиты, тамошние представления о правилах поведения.

В октябре 1802 года четыре князя, Дмитрий и Адам Андрониковы, Луарсаб Вачнадзе и Росеб Джандиеров, приехали в Тифлис и «не представились начальству». Согласно бюрократическому этикету того времени, каждое «значительное» лицо во время первого своего приезда в губернский или уездный центр должно было явиться к главе местной администрации. Уклонение от такового поступка для служащих грозило дисциплинарными взысканиями, а для неслужащих — обвинением в опасном вольнодумстве. Коваленский призвал их исправить промах и принести извинения, но в ответ получил только грубость, после чего князья были арестованы. Судя по всему, грузины действительно дали волю своим чувствам, но их можно понять. Иноземец принуждал выполнять непонятный и, с их точки зрения, бессмысленный ритуал. Было бы понятно, если знаков внимания требовал генерал, но распинаться в почтительности перед гражданским?! Сам Коваленский чувствовал, что перегнул палку, и потому намекал на причастность князей к «возмущению» в Кахетии [292] . В представлении Кочубею от 27 февраля 1803 года по этому поводу Цицианов проявил понимание предмета: «…не оправдывая сих четырех князей в дикости нравов их, в грубостях и, может быть, в ненависти, которую питали они к Коваленскому за претерпенные прежде от него гонения по так называемому Кахетинскому возмущению, должен сказать, что из дел и по многим справкам моим словесным не вижу другой причины, как личное неучтивство, оказанное ими пред Коваленским… Я также имею многих людей в замечании, но если безрассудно приводить догадки свои в доказательство там, где идет дело о чести, то еще безрассуднее было бы употреблять сие само по себе несправедливое правило в Грузии, где по новости нашего правления и по легковерию народа удобно очернить невиннейшего человека красками измены и принудить его даже сделаться преступником. Для вашего сиятельства, проникнувшего в изгибы пламенного азиятского умоначертания, сие необыкновенное заключение мое не имеет нужды дальнейшего объяснения, но в самом существе развязка и сего притязания Коваленского состоит в личной вражде против князя Чавча-вадзе, который в бытность первого еще министром при последнем царе Георгии с ним поссорился, и с тех пор не переставали они вредить друг другу разными способами» [293] .

По мнению историка Н.Дубровина, Коваленский был очень честолюбив и не хотел ни с кем делиться своим влиянием в Грузии. Его соперником оказался генерал Лазарев, командовавший русскими войсками в Закавказье. Коваленский, не имевший никакого опыта в военном деле, представил на высочайшее имя проект «Об учреждении в Грузии регулярного войска и о восстановлении там устройства военного дела вообще». Согласно этому проекту, наличие собственных боеспособных национальных сил делало ненужным отправку русского контингента, и в Закавказье не оказывалось генералов, по отечественной традиции питавших мало уважения к гражданской власти. Коваленский предлагал решить проблему присвоением ему военного чина, что позволяло без проблем соединить в одних руках всю полноту власти. Для того чтобы продемонстрировать собственные ратные дарования, он рьяно взялся за укрепление Тифлиса. По его приказу вокруг города выкопали ров, который в оборонительном отношении не мог сыграть никакой роли. Напротив, последствия этой любительской фортификации оказались ужасными. Коваленский пренебрег предостережениями местных жителей, указывавших на опасность земляных работ в местах, где многие годы зарывали умерших животных и разного рода нечистоты. Результат не заставил себя ждать: по городу прокатилась волна заразных заболеваний [294] .

Кнорринг в большинстве случаев смотрел на ситуацию глазами Коваленского. Во всеподданнейшем рапорте от 10 августа 1800 года он сообщал, что «столица тамошняя (Тифлис. — В.Л.)находится в изрядном оборонительном состоянии» [295] . А всего за неделю до этого генерал Лазарев критиковал мероприятия по укреплению Тифлиса: «…вырыли большой ров, который по крутым его берегам больше может называться шанцами, чем защитой города… ворота не укреплены, и их прежде нельзя защитить, как пушки поставя на улицах, а оные отворить, что весьма неудобно и противно всем правилам… во многих местах нужны батареи и траверзы, но об них и не думают» [296] . Несмотря на угрозу персидского вторжения, Коваленский не оставлял своих интриг, на что с солдатской прямотой указывал Лазарев. Уверения своего недруга в отсутствии необходимости присылать подкрепления он объяснял его желанием избежать высокого влияния воинского начальника. И в самом деле, если с командиром полка действительный статский советник мог держать себя как ровня, то с начальником дивизии (генерал-лейтенантом) ему было бы не совладать. Еще больший рост группировки мог привести к появлению в Тифлисе так называемого «полного генерала», который занял бы безусловно доминирующее положение. Лазарев был солидарен со своим соперником только в том, что наращивание сил следует проводить постепенно, по мере создания условий для обеспечения войск продовольствием [297] .

Конфликт между Коваленским и Лазаревым уходит корнями в намерение Павла I создать на Кавказе зависимое от России государство, способное самостоятельно решать проблемы охраны собственной территории. Таким образом, Коваленский, как опытный бюрократ, стремился к тому, чтобы основные положения его программных документов настолько же соответствовали «видам» монарха, насколько вода соответствует форме содержащего ее сосуда. Увидев, что проект его не принят, он попытался соединить в своих руках всю полноту военной и гражданской власти, предложив «переименовать» себя в полковники. Однако такой ход показался Павлу I странным. Неудивительно, что по прибытии в Тифлис Лазарев стал для Коваленского главным врагом. Этому способствовал и характер генерала — старательного служаки, типичного отца-командира, не желавшего и не умевшего вести себя «политично».