Слова эти не нашли отклика: никто из прочих людей, сколько их ни оставалось в опустевшем городе, не был ни так храбр, ни так обездолен, чтобы искать свою потерю, рискуя загореться и пропасть самому. Одна она обходила пожарище, впиваясь глазами в его исток так пристально, словно пыталась найти там утерянную память о себе. Ибо кем была она — матерью или дочерью, Сирром или Библом, того она сама не могла решить про себя. И что искала — того тоже не могла понять и решить.

На месте величавого и горделивого Дома все было прах и пепел, и уголь, и расплавленный камень, купол обратился и перевернулся в кратер, отчего казалось, что изнутри бил вулкан. Там, внутри, за едва сохранившимися кольцеобразными ступенями цирка, пространство как бы съежилось в боязливый комок, и то, что занимало так много места на земле и столь тяготило ее собой, казалось совсем ничтожным. В самом центре этого комка дремало, пульсируя, тусклое и едкое пламя, изредка давая вспышку.

Женщина смотрела на то, что находилось в центре, словно пытаясь найти утерянную память о себе самой. Внезапно нечто блеснуло там вековечной и нетленной яркостью, и ноги сами понесли женщину вниз.

Укрытое черной ризой с золотой вязью стиха, посреди углей и праха лежало нечто, похожее на гигантский пылающий уголь или раскаленный слиток. Это от него шел свет, который по мере того, как женщина всматривалась в него, проявлялся все более. Риза напитывалась этим сиянием изнутри, оно переливалось, как в благородном огненном опале, Жизнь выпрастывалась из траура, красота возникала из ужаса.

Женщина приблизилась и с осторожностью приподняла покрывало. Ткань посередине истлела, но в круге золотой оправы, невредимое, лежало дитя, туго свернувшись внутри обуглившихся, с виду хрупких страниц, составляющих подобие книги — или, может быть, материнской утробы. Вокруг шейки ребенка была обмотана цепочка-талисман с тремя золотыми брелоками, изображающими животных: зукху, овцу с необычайно крутыми рогами и некоего удивительного с виду грызуна. От дитяти исходил невероятный жар, это не давало дотронуться. Тогда женщина завернула находку вместе с ее удивительным ложем в широкую оторочку покрывала Нарджис и подняла на руки. Выпрямилась во весь рост, озираясь по сторонам.

— Omnea mea mecum porto, — проговорила она в полузабытьи. — Вот всё, что осталось.

Огонь, кажется, заполонил и уничтожил всю страну Библ, прежде чем вернуться к своему запредельному истоку; но по краям опустошенной равнины, где не было видно ни оград, ни строений, ни даже людей, женщина увидела лес. Он кругом обступил черную пустошь и, казалось, надвигался — медленно и неотвратимо, как ледник. Зеленовато-золотистый, точно живой хризопраз, аквамариновый, как талая вода, туман двигался впереди него, алые и оранжевые искры кое-где мелькали среди этой дымки. А за лесом вставали, горделиво сияя, башни цвета слоновой кости, врата смуглой и звенящей бронзы, купола, созданные из того же, что небо и солнце.

— Я вспомнила, кто я, — громко сказала женщина. — Я Мать Матерей и Супруга Царя-Льва, и в руках у меня ключ от Царства, откованный из живого золота. Я вся здесь, Шамс, и я иду к тебе. Я — Син.

Приложение. Стихи

Из цикла «Песни и пляски Закарии Мендельсона»

*

Как Маджнун, я горько плачу в этой жизни, как в пустыне:

Мимолетных слов не трачу и молю о благостыне.

Но явление любимой незаметным остается —

Облаком проходит мимо, падает на дно колодца.

Как Маарри, даль вбираю я пустою чашей взгляда:

Мне не нужно света рая, не страшит пыланье ада.

Но Лейлу я распознаю, коль она воссядет рядом —

Углем губ моих коснется, плоть оденет ароматом.

Как Хафиз, я повторяю и во сне одно лишь имя:

Сколько языков ни знаю — все становятся твоими.

Пусть Руми, в своем круженье — беззаконная планета,

Солнцем обожжет мне зренье: ведь молю я лишь об этом!

*

Ты заткнул пальцами мои уши,

Ты закрыл своими ладонями мой взгляд;

Моя душа свернулась внутри, как улитка,

Которая боится, что ее вот-вот съедят.

Ты вытянул воздух из моих легких,

Ты холодишь мою кожу, будто меч;

Ты думал выпить меня, как влагу,

Но это лишь над морем вращается смерч.

Ты припечатал своим ртом мои губы:

Поцелуй твой горяч и ал, как сургуч.

Ты думал выманить меня наружу,

Но это лишь солнце встает из-за туч.

Так смерть размывает границу между рожденным и сотворенным —

Ах, стена — пелена — пленка — пряжа — крепкая нить;

И жизнь расстилает свои знамена:

Разъединить и замкнуть — значит соединить.

*

Как бы во сне, я еду по тоннелю,

Дурной декабрь мертво глядится в щели —

Ни солнца, ни погод.

Придет к нам розовый январь ужели?

Заря ужель взойдет?