Эпплтон резко сел на кровати:

— Мне не нужно твое треклятое лекарство!

Выражение глаз стало бешеным. Звуковые сигналы с монитора рядом с его койкой заметно участились. Сердце его выдавало сейчас 180 ударов в минуту.

— Тебе нужно снова лечь, Брайан, — сказала Тэйн. Мужчиной он был крупным, но ей случалось справляться и не с такими здоровяками. Она склонилась над койкой, готовая перенести на нее весь вес своего тела. Что с ним такое? — размышляла она. Это и есть аллергическая реакция на антитела? Или тахикардию вызвал обычный у больных ФСБ приступ злобы, стресса и агрессивности? В любом случае необходимо его успокоить.

— Пожалуйста, приляг на минутку и постарайся расслабиться.

Но Эпплтон изо всех сил ударил ее.

— Не прикасайся ко мне, мать твою! — заорал он, когда, зацепившись за тумбочку, она повалилась на пол.

Тэйн буквально почувствовала, как огромный синяк расплывается у нее на голове, но она знала, что у нее есть всего несколько секунд, чтобы встать. Пошатываясь, она поднялась и бросила взгляд на показатели давления

Эпплтона: 50 на 30.

У него развился анафилактический шок.

Нужна была незамедлительная инъекция эпинефрина. Но он уже срывал с себя все трубки. Подступиться к нему теперь становилось задачей весьма сложной.

— Прошу тебя, Брайан, — умоляла она. — Твой организм неправильно отреагировал на лекарство. Позволь мне дать тебе другое.

— Так ты отравила меня! — завопил он, поставив ноги на пол и пристально глядя на нее. — Я убью тебя, сучка!

Тэйн обогнула кровать и бросилась к двери. Крики Брайана эхом разносились по коридору, и скоро другие пациенты уже барабанили в двери своих палат, требуя немедленно их выпустить.

Тэйн направилась к лестнице. Нужно было как можно скорее убираться отсюда. Но в костюме она задыхалась и двигалась медленно. На площадке третьего этажа она практически врезалась в мужчину в больничном халате, стоявшего у начала следующего пролета. Это был Мариано Купершмидт — охранник, несколько дней дежуривший у двери палаты Волси. На Тэйн накатила волна жалости: этот человек годами пытался уберечься от любой инфекции с помощью масок. Но ему и в голову не пришло защищать глаза.

— Отстаньте от моей жены! — выкрикнул он, явно уже достигнув той стадии заболевания, когда начались галлюцинации.

Тэйн попятилась.

— Все в порядке, Мариано, — сказала она. — Это же я — Микаела Тэйн.

Но мужчина со злобным оскалом ухватил ее за нейлоновый воротник биозащитного костюма и столкнул с лестницы. Шея Тэйн сломалась раньше, чем ее тело ударилось о стену на площадке внизу.

«Я взял под свое покровительство дочерей Оксиллы — Одинокую Бабочку и Огненное Перо. Это произошло после того, как Ханиба исполнила волю богов и ножом вскрыла себе горло. Девочки посещают ее могилу, помеченную крестом — символом четырех основных сторон света, каждое второе солнце. Ее самоубийство вызвало удовлетворение среди членов совета при правителе, которые искренне полагают, что Оксилла был принесен в жертву по повелению богов.

Никогда не замечая за мной прежде плотских вожделений, советники до крайности удивились, узнав, что я сделал дочерей Оксиллы своими наложницами. Потемневшее Солнце поверил мне, только когда я объяснил, что планировал возлечь сначала с младшей из двух, а моя прежняя сдержанность объяснялась лишь неутолимой жаждой детской невинности. Огненному Перу я приказал распространить среди девушек Кануатабы слух о том, как покорно ее сестра удовлетворяет мои самые извращенные аппетиты.

Но я также от всей души заверил девочек, что никогда не заставлю их возлечь со мной. А ведь сначала обе очень боялись, что я учиню над ними насилие. Особенно напугана была Одинокая Бабочка, которой всего девять лет, но потом она лишилась зуба, а я остановил кровь из десен, и она посмотрела на меня благодарными глазами, прежде чем излить свою печаль любимым куклам. Старшая привыкала гораздо медленнее. Потребовались недели, чтобы Огненное Перо смягчилась ко мне, и вот уже четыре вечера подряд мы с ней вместе читаем великие книги Кануатабы.

Власть над этими девочками не заставила меня возгордиться. Просто Ханиба оказалась права — я никому не мог позволить опозорить дочерей Оксиллы. Их отец был святым человеком, его семья взяла меня к себе, когда мой отец бросил меня на произвол судьбы. А позднее Оксилла помог мне стать знатным горожанином, и за это я перед ним в неоплатном долгу. Но только я по-прежнему теряюсь, что мне сказать этим детям, когда они всякий раз начинают проливать слезы, побывав на могиле матери. И вообще — мне всегда сложно было понимать женщин.